И, говоря это, Нерон указал Агриппине на великолепно убранное судно, стоявшее вместе с другими у берега и резко отличавшееся от них своим нарядным видом. Агриппина была в восторге как от нежной внимательности сына, так и от его великолепного подарка. Великолепие и пышная роскошь нравились Агриппине как сами по себе, так и по тому впечатлению, какое они обыкновенно производят на народные массы, а потому перспектива совершить свой переезд в Байи на богато разукрашенной нарядными павильонами, флагами и позолотой, яхте была ей как нельзя более приятна. Кроме того такая неожиданная внимательность императора после всех тех оскорбительных унижений, каким чуть ли не ежедневно подвергал он ее за последнее время, показалась ей в эту минуту благим предзнаменованием, и она предалась сладкой мечте, что Нерон, наконец сознав свою вину перед матерью, возвратит ей ее прежние права вместе с отнятыми у нее эскортой преторианцев и отрядом германских телохранителей.

Вполне удовлетворенная в своем тщеславии, а также отчасти и в своих материнских чувствах лестным приемом, оказанным ей цезарем, Агриппина была готова немедленно же последовать на своей новой яхте за императором в Байи; но пока она после короткого отдыха облекалась в Баулах в самые дорогие свои наряды и уборы, ей пришли доложить, что ее собственная яхта, на которой она прибыла из Антиума в Баулы, потерпела сильное повреждение, так как одно из судов во время морской гонки, происходившей в присутствии самого императора, по неосторожности гребцов врезалось носом в ее корму и пробило ее.

Несчастная мать и не подозревала, конечно, что несчастный случай с яхтой был не простою случайностью, а произошел по заранее придуманному плану и что главной причиной, побудившей Нерона выйти навстречу матери, было желание придать повреждению ее яхты вид простой, и в то же время очень правдоподобной, случайности. Но тем не менее Агриппина после такого несчастного случая с ее яхтой вдруг почувствовала какое-то безотчетное отвращение к необходимости вступить на борт нового судна. Глухие, неясные намеки окружавших ее лиц на какую-то опасность, собственное предчувствие какой-то грядущей беды и наконец ответы спрошенного ею астролога, высказывавшего предположение о возможности неожиданной бури и советовавшего совершить переезд из Баул в Байи сухим путем — все это вместе повергало ее минутами в такой ужас, что она вся холодела и забывала перед страшной неизвестностью и свою недавнюю радость и только что проснувшиеся было светлые надежды. Напрасно она старалась рассеять свои опасения, объясняя себе всю их неосновательность, недобрые предчувствия говорили громче всяких доводов и, заглушая голос разума, продолжали тревожить ее, так что в последнюю минуту, уже перед самым отъездом, она приказала подать себе носилки и отправилась в Байи сухим путем.

В Байях Нерон встретил свою мать не только с величайшим почетом, но и с лаской и восторгом любящего сына, и все время, с первой минуты, как Агриппина сошла с носилок, и до последней, когда она уже простилась с ним, чтобы возвратиться к себе в Антиум, почти неотлучно находился при ней, окружая ее самой нежной заботливостью и внимательной предупредительностью и постоянно уступая ей первое почетное место. Казалось, будто император в продолжение всего этого вечера не мог ни достаточно наглядеться на свою мать, ни достаточно наговориться с ней и находился все время в самом веселом и благодушном настроении духа. С шаловливой радостью, точно настоящий школьник, он то принимался ее целовать, то смеялся с ней, обнимал ее и, наконец, сам повел ее в роскошный триклиниум, окна которого выходили на бухту и где, прежде чем возлечь за ужин, он вместе с нею полюбовался чудной панорамой тихого голубого моря с его живописными берегами. amp;За ужином он то и дело шутил с ней, уверял, будто сам поймал, забросив удочку через окно в море, поданную к столу рыбу, угощал разного рода лакомствами и самыми изысканными винами. По временам же он заводил с ней и серьезные разговоры о различных государственных делах, просил ее советов и, с благоговением ловя каждое ее слово, почтительно выслушивал каждое ее замечание. Словом, разыгрывая эту бесчеловечную комедию, Нерон проявил все мастерство великого актера и своими неотступными притворными ласками и нежною почтительностью постепенно совсем усыпил проснувшиеся было в Баулах, после повреждения ее либурнской яхты, подозрения Агриппины. Разве не естественно было желание сына примириться с когда-то столь горячо любимою матерью, которой он был обязан не только жизнью, но и своим настоящим положением римского императора? Разве могла Агриппина допустить мысль, чтобы вся эта почти детская радость Нерона при виде ее у себя в доме, вся его нежная предупредительность к ней, все его заботы о ней — все это было тоже одно притворство, одно лишь уменье, доведенное до виртуозности, входить в ту или другую принятую на себя роль?

В такой задушевной беседе незаметно летели часы, пока, наконец, наступила ночь, а с нею и минута расставанья. Несмотря на все свое легкомыслие, на всю свою нравственную испорченность, Нерон в эту страшную минуту и сам невольно содрогнулся при мысли, что видит перед собой в последний раз живою свою мать, обреченную по его воле на скорую насильственную смерть, и тут в первый, может быть, раз сознал он в душе, сколь многим был обязан своей матери, какая бы она и ни была в других отношениях. Крепко обняв ее, он начал покрывать ей руки, шею и глаза горячими поцелуями, причем в глубине его души действительно шевельнулось что-то очень похожее на желание, чтобы это притворное примирение было действительным примирением, и в эту минуту он очень вероятно даже и пожалел, что вообще когда-либо задумал столь бесчеловечное злодеяние.

— Прощай, дорогая матушка, — повторял он не раз чуть ли не с рыданиями, — прощай и смотри, береги свое здоровье для меня, — и, наконец, передав Агриппину на руки Аницету, он поспешил удалиться в свою опочивальню.

Склонив почтительно голову, начальник эскадры, бывший некогда простым рабом, подал руку императрице и бережно провел ее по устланному пурпуровою тканью трапу на борт рокового корабля, где близ кормы под роскошным павильоном, разукрашенным золотой бахромой и золотыми кистями, было приготовлено для Агриппины великолепное ложе, на которое несчастная мать, полная самых светлых надежд на будущее, с удовольствием прилегла теперь, чтобы отдохнуть после всех тревог, опасений, и неожиданных радостей, какими подарил ее этот день.

Немногочисленная вообще свита императрицы-матери на этот раз состояла всего из двух неразлучных спутников всех ее переездов — Кренерея и прислужницы Ацерронии. Ночь была тихая и звездная — одна из тех чудных весенних ночей, какие бывают лишь на берегах благословенной Италии. Усеянная мириадами звезд темная синева небесного свода, как в зеркале, отражалась в гладкой поверхности моря, и лишь возле корабля, слегка пенясь, вздымались под мерными ударами гребцов широкие волны, которым отражавшиеся в них миллионы звезд придавали вид растопленного золота. С берегов доносилось сладкое благоухание садов и дерев в полном цвету, и эта тишина, и чарующая прелесть теплой весенней ночи, казалось, словно скрепляли своим умиротворяющим влиянием только что совершившееся примирение двух родных сердец, питавших столь долгое время друг против друга лишь злобные и горькие чувства недовольства и вражды.

Сидя у ног императрицы, верная Ацеррония занимала ее беседою, припоминая ей то ту, то другую подробность счастливого дня и громко высказывала самые блестящие предположения относительно ближайшего будущего.

— Теперь, — говорила Ацеррония, — после такого открытого и явного примирения с цезарем, Августа снова вступит в свои права императрицы и матери, вернется в палатинский дворец цезарей, который еще раз будет служить ей главной резиденцией, и на улицах Рима ее снова будут видеть не иначе как в сопровождении блестящей эскорты преторианцев и отряда телохранителей-германцев. Никогда еще император не показывал столько нежной и почтительной сыновней любви к Августе; в продолжение всего вечера он ни на шаг не отходил от нее, а при прощании желал, казалось, расцеловать ей не только руки и глаза, но самую душу ее.