Но — увы! — успокоенный относительно своего страха перед судом общественного мнения, Нерон все еще однако ж не мог найти себе внутреннего душевного спокойствия, и грозная тень убитой матери, по-прежнему неотступно преследуя его, не давала ему покоя и отравляла ему самое существование. Напрасно прибегал он, чтобы прогнать от себя страшное видение, к различным заклинаниям и старым искупительным обрядам. Так, в ночь на 13-е мая, два месяца спустя после смерти Агриппины, он решился, по совету некоторых суеверных друзей своих, совершить старый нелепый обряд, для умилостивления лемуров, то есть злых духов умерших злых людей. С этою целью в самую полночь, среди мертвой тишины, вышел он босиком в атриум, и здесь, весь дрожа от страха, трижды умыл себе руки в фонтане, после чего, набрав в рот девять черных бобов, начал кидать их один за другим назад через плечо и, не озираясь, каждый раз при этом приговаривал: «Да будут бобы эти искуплением мне и моим». Возвратясь к себе в опочивальню, Нерон и тут погрузил еще раз руки в воду, несмотря на это, не успел он обернуться, как ему опять почудилось, словно что-то белое и туманное мелькнуло перед его взором, и, страшно вытаращив глаза, он вперил неподвижный, испуганный взгляд в погруженную во мрак часть комнаты. Заклинание, несомненно, не подействовало: грозная тень матери все стояла перед его глазами. Раздался раздирающий крик, и Нерон без чувств упал на руки своим фаворитам, ожидавшим у дверей соседней залы результата умилостивительного ритуала и на этот крик кинувшимся на помощь к императору.

Хотя заступничество старшей весталки вместе с невинною хитростью Тита и спасло Онезима от смертной казни, положение его тем не менее оставалось и после этого далеко не завидным. Правда, и по отношению к нему были в строгой точности исполнены все те формальности, какие на такие случаи предписывались законом империи: с рук и ног были сняты с соблюдением известной церемонии кандалы и цепи и затем выброшены в бассейн среди impluvium'a, как более не подлежавшие употреблению. Однако, несмотря на сравнительную свободу, какая после этого была предоставлена ему, бедняга не мог не чувствовать, что клеймо позора тяготеет над ним и что все более или менее стараются избегать его общества.

Однажды, уже после того, как ему так посчастливилось избегнуть казни, он наткнулся случайно в одном из коридоров палатинского дворца на самого императора. Пораженный красотой молодого фригийца, Нерон остановился и подозвал его к себе; но когда он при этом узнал в нем, припомнив его черты, раба, находившегося когда-то в числе рабов императрицы Октавии, им вдруг овладело какое-то непреодолимое чувство досады и отвращения к молодому человеку и, велев позвать к себе Каликлэса, старшего надзирателя императорских рабов, он ему приказал немедленно удалить этого негодного фригийца из стен палатинского дворца.

— Повелит ли цезарь снова заключить его в дворцовую тюрьму или же еще раз отослать в антиумский невольничий острог? — осведомился Каликлэс.

— Нет, делать ни того ни другого не надо, — ответил Нерон. — Лучше всего подари ты его от моего имени римскому претору Педанию Секунду: он вскоре собирается устроить, вследствие данного им обета, торжественное представление с травлею зверей и гладиаторскими состязаниями, так что молодец этот, очень быть может, и пригодится ему для арены.

Узнав о распоряжении императора, бедный Онезим сильно упал духом. Но всякая попытка сопротивления воле цезаря была бы более чем бесполезною: это Онезим знал и покорился. Тем не менее, прежде чем его взяли, чтобы отвести к его новому господину, он улучил добрую минуту и незаметно прокрался к дверям апартаментов Актеи, которой и сообщил второпях о предстоящей ему горькой участи сделаться гладиатором и что для этого его должны были немедленно же отдать под начало жестокого Рутула, главного учителя в гладиаторской школе Педания Секунда.

Здесь под строгой до жестокости дисциплиной Рутула и среди его учеников Онезиму пришлось испытать участь, может быть, еще более тяжелую, чем была та, какую он уже испытал в императорской невольничьей тюрьме под Антиумом, из которой бежал. Теперь еще раз увидал он себя товарищем и однокашником худших отбросков общества — негодяев, преступников и злодеев различных племен и стран. Утомительно тяжелые ежедневные гладиаторские упражнения, сопровождавшиеся постоянно руганью и бранью, а часто и тяжелыми побоями и ударами кнута, скудная и грубая до отвращения пища, циничные разговоры товарищей и их рассказы о различных зверских преступлениях — вот что единственно видел он и слышал вокруг себя в этой новой обстановке. Но на его счастье он и здесь, в этой толпе закоснелых злодеев, встретил одного молодого человека, по происхождению британца, пленником привезенного вместе со своим вождем Карадоком в Рим, чтобы своею мужественною красотою и исполинским ростом украсить триумф императора Клавдия и Авла Плавта, покорителя Британии, — которому, как и ему самому, не мало претил грубый цинизм его товарищей по заключению и с которым он вскоре очень подружился. Гланидон, так звали этого британца, принадлежал к числу тех гладиаторов, что были известны под общим названием самнитов и которые выступали в бой не иначе, как в тяжелом вооружении, тогда как Онезима после нескольких испытаний решено было зачислить в разряд retiari'ii, т. е. гладиаторов, выходивших на арену без всякого оборонительного оружия, а вооруженных лишь сетью, которою они опутывали своих противников, и трезубцем, которым прокалывали тех, что попадались им в сети.

Большинство их товарищей-гладиаторов рассказывало обыкновенно с большим восторгом как о самих играх и гладиаторских состязаниях на глазах многотысячной толпы зрителей, так и о тех шумных рукоплесканиях, богатых подарках и благосклонных улыбках молодых и красивых римлянок, что выпадали на долю тем из них, которые выходили победителями из кровавой схватки. Онезим, слушая такие восторженные речи некоторых товарищей о предстоявшем бое, как-то обратился к Гланидону и заметил ему вполголоса:

— Да, все это прекрасно, но бедняги напрасно ничего не говорят ни о том паническом страхе, часто отнимающем у них всякое мужество перед боем, ни о тех издевательствах и презрительном хохоте, какими встречают зрители поражение побежденных, ни о тех жестоких ударах бичом, которыми заставляют их снова вступать в бой и продолжать его до последнего издыхания. Впрочем, думаю, что говорить все это тебе, Гланидон, совершенно излишне: ты и сам, наверное, знаешь все ужасы, что совершаются среди залитой кровью арены, — и знаешь даже лучше, чем знаю я.

— Свиньи они, эти римляне! Изнеженные и кровожадные свиньи — вот все, что я могу про них сказать! — с злобным негодованием воскликнул Гланидон. — Я не спорю: и у нас приносились друидами жестокие кровавые жертвы богам; но смертью друиды не забавлялись и не играли, точно игрушкою, как это делается здесь, среди этих изнеженных и бессердечных развратников. О, если б мне дана была возможность стать опять, хотя бы на один только час, под знамена храброго Карадока — поверь мне, что живым я бы уже не ушел с поля брани.

— Разве ты не боишься смерти?

— Что мне бояться смерти? Что дает мне моя теперешняя жизнь, с чем мне больно было бы расстаться? Любимая мною девушка далеко отсюда, так же далеко, как далеки мои родные силуриаиские горы, и я знаю, что никогда больше не видать мне ни ее голубых очей, ни моих зелеными лесами покрытых холмов: если не сегодня, то завтра ведь зарежут меня здесь, как бессловесную тварь, на потеху этим разжиревшим свиньям. Нет, Онезим, смерти я не боюсь, но мне тяжело, мне больно и горько думать, что именно такой бесславной смертью суждено мне закончить свое существование.