– Мой прынц, не боись! Все путем! Твой исповедник остался в лагере. Как и предполагалось, отходит от недавних потрясений. Люди предупреждены. Так шо удерет маркиз геройски, аж до самого Мадрида! О, слышишь?! – Лис настороженно поднял палец. – Слышишь, земля трусится? Тореадоры пошли. В смысле, конкистадоры.

– Ну что ж! – Я обвел взглядом присутствующих.

Мано был хмур, раздосадованная неурочной побудкой Элизабет Тюдор мрачна, Олуэн напряженно сжимала руки в кулачки, пытающийся скрыть волнение д'Орбиньяк насвистывал под нос что-то невразумительное.

– Сейчас начнется!

Все молчали, с максимальной полнотой ощущая, как падают в бездну прошлого секунда за секундой. Минута. Еще одна. Третья… Четвертая…

– Капитан! – повернулся ко мне не на шутку озабоченный происходящим Лис. – А взрыва-то нет!

Угловато-шипастое слово “измена” никак не хотело лезть в горло, но факт оставался фактом. Взрыва, который должен был послужить сигналом к началу атаки, не было.

– Может, со шнуром что или порох отсырел? – лихорадочно дергая черный как смоль ус, предположил шевалье де Батц.

– Да ты че, Мано? – возмутился Лис. – Я же сам фугас мастрячил! Там лишь огнивом чиркни – и трах-бабах, у герцога Альбы в лагере плюмажи со шляп посрывает!

Как бы то ни было, спор был беспредметен. Передовой отряд испанцев гордо маршировал по заминированной улице без малейшего для себя ущерба. И всего лишь несколько минут отделяло нас от того момента, когда вошедший в город авангард должен был оказаться на дистанции прямой видимости, что, принимая во внимание утренний туман, означало не больше десятка ярдов.

– И ополченцев не слышно! – точно в никуда бросил Мано.

– Уходим в гавань! – резко скомандовал я. – Ждать больше нельзя. Бургомистр таки добился своего. Дам в середину колонны! Будьте готовы к отражению атаки! – Преодолевая боль, я вскарабкался на подведенного одним из казаков андалузского скакуна. – Вперед!

Чем дальше, тем больше последние иллюзорные надежды на то, что сейчас голландцы откроют запоздалую лихорадочную пальбу по беззаботно входящему в Маольсдамме врагу, рассеивались, как сигаретный дым, подхваченный смерчем. Стоило нам лишь проехать ярдов сто и повернуть на улицу, ведущую к старому угрюмому форту, запирающему вход в гавань, как мы получили полное недвусмысленное тому подтверждение. Прямо посреди улицы красовалась аккуратнень-кая, разве что не украшенная цветочками и брабантским кружевом баррикада, позади которой, опустив на составленные в рядок бочки стволы аркебуз, стояли те самые ополченцы, которые, по нашим расчетам, должны были находиться у городских ворот.

По всему видать, засели они здесь недавно. Чтобы не вызывать подозрения, бургомистр и капитан городской стражи велели своим людям не показываться раньше времени. Спешка и слабое знание ополченцами военного дела играли нам на руку. Позаботься они разместить баррикаду дальше от поворота, обеспечь бесперебойное заряжение вторыми номерами аркебуз после выстрелов, и огненный шквал неминуемо заставил бы нас либо сложить оружие, либо сделать то же самое с головами. Но укрепление было установлено всего лишь в трех ярдах от поворота. Около ворот склада, где, должно быть, хранились бочки. С содроганием ждавшие своего часа лавочники и ремесленники, не целясь, грохнули из всех стволов, выбив из седел трех всадников и раня еще нескольких, и спустя мгновение бросились наутек, в панике силясь уклониться от разящих казачьих сабель.

– Рубай слымакив, хлопци! [71] – Яростно орал Иван Волошанин, не обращая внимания, как окрашиваются кровью в алый цвет вороненые кольца пробитой кольчуги. – На гиляку пройдысвитив! [72] .

Немилосердна казачья рубка, и не приведись увидеть собственными глазами, как со звериным неистовством врезаются в дрогнувший строй пехоты эти прирожденные наездники, сея вокруг себя гибель.

Мне недосуг было разбираться, выжил ли кто-либо из защитников баррикады, отметив про себя, что среди павших с нашей стороны нет никого из людей мне близких, я заорал что есть мочи:

– К форту!

Возможно, этот крик спас жизнь кому-либо из голландцев, еще не отведавших сполна сабельного булата. Сбивая с ног обезумевших от страха ополченцев, мы понеслись к старой крепости, бывшей для нас цитаделью последней надежды.

У запертых ворот крепости мы появились как раз вовремя. В тот самый момент, когда начальник городского ополчения во главе полусотни вояк требовал немедленной капитуляции у пятерых гугенотов Адмиральской своры, оставленных здесь Мано в качестве гарнизона. Полагая тыл надежно прикрытым, недавние союзники чувствовали себя в безопасности. Вплоть до того момента, как послышался за их спинами яростный стук копыт и неистовый рев: “Катуй зрадныкив! [73] ” Смысл иноземного клича был недоступен пониманию опешивших в ужасе горожан, но вид окровавленных сабель, пропеллерами вращающихся над шальными казачьими головушками, говорил сам за себя. Еще минуту назад торжествующие победу горожане разбегались, прыгали с берега в воду, предпочитая рискованное купание в кирасе близкому знакомству с демонами из неведомой Укрании. Триумфальная капитуляция была сорвана, город перешел в руки испанцев без единого выстрела, однако старая четырехбашен-ная крепость, с давних пор контролирующая гавань, не желала сдаваться, невзирая на очевидную бессмысленность обороны.

Я с мрачным остервенением созерцал толпы испанцев и раболепно примкнувших к ним ополченцев, все больше и больше скапливавшихся в виду крепости.

– Хорошо стоим, – подходя ко мне, заметил Лис. – С большим достоинством.

– А? Ты о чем? – выходя из задумчивости, переспросил я напарника.

– Говорю, с достоинством стоим. С большим таким. Мужским! И зажато это самое достоинство в железные тиски так, шо мама не горюй.

– Шевалье, я нахожу ваши прибаутки неуместными! – жестко огрызнулся я, но Сергей лишь пожал плечами: