Я невольно поймал себя на мысли, что полагаю королевское происхождение Рейли уже вполне доказанным фактом. Конечно, что и говорить, все сходится. И то, что посвященные во множество закулисных тайн иезуиты так резво отреагировали на возвышение вчерашнего корсара, – само по себе недвусмысленный знак. И все же это лишь гипотеза, хотя и весьма правдоподобная. Я начал вновь изучать пергамент. Подчисток не видно. Фактура материала как минимум на первый взгляд соответствует описанному времени. Год примерно пятьдесят шестой – пятьдесят седьмой. Дата под сообщением говорит о том же. Печать безукоризненна. Почерк – стройная писарская каллиграфия с довольно условной грамматикой.

Я приблизил свиток к глазам, пытаясь разглядеть, нет ли на его поверхности следов от выведенных букв. Все чисто! Но… Я прикоснулся к витиеватой заглавной букве, не смея верить глазам…

– Ну, что скажете, ваше высочество? – отвлекаясь от беседы с Олуэн, довольно улыбнулся тауэрский Санта-Клаус. – Каково?!

– Слов нет, – развел руками я. – Это письмо – настоящая мина, подкоп под английский трон. Только одно смущает.

– Что же? – внимательно глядя на меня, осведомился граф Эгмот.

– Взгляните сами! – Я протянул ему пергамент. – На букве “а” в “Anno domini” и еще в паре мест к чернилам прилипли песчинки. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Олуэн! – на глазах становясь серьезным и опускаясь на табурет, вздохнул дядюшка Филадельф. – Иди, моя деточка, к себе спать. А мы тут с принцем еще поболтаем о том о сем. Утром Горацио отведет его высочество назад. Надеюсь, сир, вы не откажетесь послушать старческую болтовню выжившего из ума буквоеда?

Прелестная валлийка бросила негодующий взгляд на почтенного старца, любопытствуя, о чем же пойдет речь. Но тот лишь сурово покачал головой, указывая девушке на дверь.

– Присаживайтесь, ваше высочество. – Дядюшка Филадельф похлопал ладонью по пустому табурету. – А то, знаете ли, нехорошо получается. Я сижу, а принц стоит! Но что поделаешь? Старческая немочь… – Он развел руками, точно прося извинения за вопиющее нарушение этикета, но, впрочем, скорее насмешливо, чем действительно раскаиваясь в непочтительности. На лестнице за дверью раздался возмущенный стук каблучков Олуэн. Граф Эгмот со вздохом покачал головой и, придвинувшись ближе к стоявшему на столешнице фонарю, начал скрупулезно счищать песчинки ногтем указательного пальца. – Вы пришли немного раньше, чем я рассчитывал, – не глядя на меня, бросил высокоученый муж, продолжая свое занятие. – Чернила не успели до конца просохнуть, вот песок и налип.

Я усмехнулся столь неожиданному оправданию. Приди мы чуть позже, и для того, чтобы установить подлинность документа, пришлось бы устраивать экспертизу графологическую, текстологическую и еще бог знает какую, чтобы доказать, что предо мной фальшивка. Да и кому здесь что докажешь! Все видят лишь то, что хотят видеть. Конечно, песчинка – это улика. Непросохшие чернила посыпают песком, используя его в качестве промокательной бумаги. Когда текст высыхает, песок аккуратно, мягкой щеточкой удаляют с пергамента. Если его просто стряхнуть наспех, то велик шанс, что хотя бы две-три песчинки пристанут к чернилам, вот как сейчас. Для писаря является хорошим тоном не оставлять подобных следов. Но, попятное дело, этого правила держались отнюдь не все. Да, строго говоря, и большой нужды в этом не было. Стоило несколько раз свернуть и развернуть пергамент, и все, что к нему прилипло, отваливалось само собой. Иначе случиться и не могло, следов писарской небрежности, даже если таковая действительно имелась, уже попросту не обнаружилось.

– Весьма забавный документ, – усмехнулся я. – Одна беда – это подделка.

– Конечно, – не отрываясь от своего занятия, кивнул граф Эгмот, затем, встряхнув лист, вновь оглядел его с нескрываемой гордостью. – А теперь совсем настоящий!

– Ложь всегда остается ложью, – принимая на себя амплуа досужего моралиста, с пафосом промолвил я.

– Да ну?! – Седобородый фальсификатор покосился на меня с удивлением и нескрываемым интересом. – Вы знаете, мой принц, как по мне, то утверждение вроде вашего или же побасенка о том, что правда всегда побеждает ложь, не более чем коварная выдумка самого изобретателя лжи. Хотите доказательства? Извольте. Вот вы утверждаете, что сей документ фальшивка, не так ли?

– Несомненно, – согласился я.

– Прекрасно! – довольно протянул лорд Эгмот. – Стало быть, это, – он положил морщинистую пятерню на исписанный лист, – ложь? Но что вы скажете, если я сообщу вам, что точно такой же документ сгорел в камине в этой башне два часа пополудни седьмого февраля прошлого года?

– Кто же посмел сжечь его? – удивился я.

– Елизавета Тюдор, но это к делу не относится. Не станете же вы утверждать, что уничтожение столь знаменательного документа не является обманом? Заметьте – обманом вероломным, полным низкого коварства!

– Пожалуй, так, – вынужденно кивнул я.

– Стало быть, мой обман лишь восстанавливает истину. С этим, по-моему, тоже трудно спорить. Таким образом, наша истина является плодом двойного обмана. Другими словами, правда возникла лишь тогда, когда одна ложь победила другую. И в подлунном мире все зиждется на этом непреложном законе. Нынешняя правда есть победа одной лжи над другой. Кстати, о документе: я вовсе не уверен, что оригинал его не был написан в свое время Томасом Грегори. Большой, знаете ли, был специалист по созданию правды. Прежде служил у Норфолка, а сейчас держит трактир на окраине Лондона.