— Вот! Наррабанцы называют это горхда!

На дощечке красовался портрет наглеца, только что оставленного лежать в кустах сирени. Странное впечатление: резкие, скупые штрихи, словно набросок к будущему портрету… но уже сейчас видно и явное сходство, и насмешка художника над неприятным ему человеком. Вроде все как в жизни — а вылитый козел!

— Интересно! — сказал Ларш, возвращая художнице дощечку. Он уже прикидывал, кого из аршмирских любителей искусства может заинтересовать необычный стиль, и сожалел, что плохо знаком с городской знатью (все-таки рос в дядюшкином замке, а в Аршмире бывал наездами). — Это только на воске — или на бумаге тоже можно?

— Как раз на бумаге и полагается рисовать, дощечку я просто ношу для набросков.

— Еще интереснее, — улыбнулся Ларш. Но тут же спохватился: — О, пришли! Надо спросить кого-нибудь, в каком доме живет… э-э… как зовут госпожу?..

Проходящая мимо старушка охотно указала им дорогу, и вскоре оба стояли перед зеленой калиткой. Сквозь широкие щели видна была посыпанная песком дорожка.

— Сейчас открою, — сказал Ларш. — Тут можно просунуть руку в щель и дотянуться до щеколды.

Руку-то он просунул и до щеколды дотянулся, но вот откинуть щеколду не сумел, как ни старался.

— И не получится, — донеслось из-за забора. — Если секрета не знать, нипочем не откроешь!

В щели было видно, что по дорожке к ним спешит низенькая пожилая женщина.

Она откинула щеколду, распахнула калитку, скользнула взглядом по черно-синей перевязи Ларша и гневно подбоченилась:

— Семи лет не прошло, как явился! За «крабом» только пошли — состаришься, пока дождешься! Или надеялся, что за это время покойница оживет, возиться с нею не надо будет?.. — И скосила любопытные глаза на Авиту: — А это что за барышня?

Если у Мирвика и мелькнула мысль, что ему предстоит сладкая жизнь за кулисами театра — знай сиди да сочиняй новые сцены к старым пьесам! — то эта мысль быстро улетучилась.

Едва благодетель-Спрут удалился, как новому театральному работнику вручили метлу и сказали: «Сцену, зрительный зал и улицу перед входом… Вперед!»

Расстроился ли Мирвик? Как бы не так! Он принял метлу, как воин принял бы из рук мага зачарованный меч. Сочинять стихи — это прекрасно, но что-то в этом ненастоящее. Тряхнешь головой — и развеется наваждение. А вот метла — нечто вполне ощутимое!

Первая в жизни работа, за которую не рискуешь угодить в тюрьму…

Мирвик вихрем прошелся по театру — и актеры, на которых он привык смотреть с благоговением, едва успевали шарахаться с его пути. А на улице парень снизил скорость, зорко поглядывая по сторонам: не пройдет ли мимо кто-нибудь из старых знакомых, не позавидует ли?..

Закончив, отнес метлу в чуланчик под лестницей и с удовольствием напился воды из глиняного кувшинчика с крышкой, стоявшего на полке в коридоре для каждого, кого одолеет жажда.

Проходящий мимо комик Пузо снисходительно кивнул Мирвику:

— Следить, чтоб тут всегда была вода, тоже твое дело!

Мирвик понятливо закивал, глянул на дно кувшинчика и помчался за водой, с гордостью ощущая, что его место в театральной жизни становится все значительнее.

Потом Мирвика усадили за работу, которую, как он уже узнал, все в театре ненавидят, но выполняют по очереди: штопать занавес. Тяжелая ткань едва не расползалась под руками и при малейшем движении поднимала тучу пыли. Но парень млел от счастья: напротив пристроился с иглой сам великий Раушарни, а на противоположной стороне гигантского полотнища уселись прямо на досках сцены две владычицы зрительских сердец — Барилла Сиреневая Звезда и Джалена Прямое Зеркало. Лица у обеих были надутые и злые, иглами красавицы орудовали с явным отвращением, но отказаться не осмеливались: обе были наказаны за драку.

Кто ее начал — ведомо лишь Безликим. Каждая, разумеется, обвиняла соперницу. Раушарни объявил, что обе хороши, и засадил красоток за латание занавеса — на безопасном расстоянии друг от друга, чтоб иголками не дотянулись.

В старых платьях, пыльные и чумазые, актрисы походили на поденщиц, что не умаляло восторга Мирвика. Он ни на миг не забывал, что эти женщины умеют превращаться в королев, принцесс, чародеек.

— Как думаешь, — спросил Раушарни Мирвика, вдевая прочную нитку в иглу с большим ушком, — молодой Спрут насчет занавеса… слова на ветер пылью не бросает? Сумеет уговорить тетушку? Ведь кровь есть кровь, и родственные чувства стократ сильней, чем крепостные стены…

Манера Раушарни вставлять в речь фразы из пьес восхищала Мирвика. Он и сам охотно попробовал бы так, но с непривычки не рискнул и отозвался скромно:

— Да вроде не бренчит. Думаю, попросит госпожу супругу Хранителя. А уж как она скажет…

— То-то и оно — как она скажет… Шей, паренек, не отвлекайся. Вон с твоего края бахрома оторвалась, а ты пялишься на эти… эти цветочки с шипами. Погоди, вот повертятся они у тебя перед глазами, так надоедят, что и смотреть на них не захочешь. Как на унылый бесконечный танец струй дождевых по серой мостовой…