А Борман записал так: «Был разговор о возможном контакте с Кремлем. <…> Фюрер выразил нежелание идти на личную встречу со Сталиным. Фюрер согласился, однако, что предстоящая речь в рейхстаге не будет содержать критики Кремля и советского строя». Это стало первым своего рода «личным шагом» Гитлера по сближению. Обычно до 90 процентов его речи содержали нападки на СССР.

Вторым шагом, как в 70-е годы в тюрьме Шпандау вспоминал Гесс, было согласие «пропихнуть Риббентропа в Москву». Борман, Геббельс, Розенберг, Ламмерс, одна из секретарш вспоминали, что Гитлер (иногда в шутливой форме, но постоянно, с зимы 1939 года) уговаривал самого Гесса, как своего заместителя, «слетать на переговоры в Кремль». При этом «нервно смеялся», доказывая, что Гесс (детство проведший в Александрии, где у его отца была торговая фирма) лучше сумеет «проникнуть в примитивно-пафосную логику азиата».

Нервничать у фюрера были причины.

Летом 1939 года Гитлер шел на откровенную авантюру — план «Фаль Вайс»: 33 немецкие дивизии против 90 французских и британских. А в Москве в это время ежедневно шли переговоры военных миссий СССР, Англии и Франции под председательством Ворошилова, адмирала Дракса и генерала Думенка. Последнее заседание состоялось 21 августа и окончилось в 17 часов 25 минут. Заключительными словами Дракса были: «Я согласен с предложением маршала Ворошилова отложить наши заседания… до решения политического вопроса. …Я счел бы удивительным, если бы ответ на политический вопрос задержался» (из записи заседания военных миссий СССР, Англии и Франции от 21 августа 1939 года).

Политический вопрос, или политическая воля — это согласие правительств Англии и Франции на заключение договора с СССР — того самого, которого панически боялся Гитлер. К некоторому его облегчению Сталин еще 19 августа дал согласие на визит в Москву Риббентропа. Однако в гости германского министра ждали не раньше 27-го: то ли Москва еще надеялась на договор с европейцами, то ли требовалось время хотя бы как-то подготовить общественное мнение внутри страны. Встает вопрос, как относился к идее личной встречи сам Сталин? Прямых свидетельств автором не обнаружено. Но вопрос, что называется, висел в воздухе. В германском же «стане» активность продолжал проявлять Гесс: будучи яростным противником серьезных отношений с Москвой, он настаивал на «блефе» в отношении русских, видимо, вдохновившись примером Мюнхена, где Гитлер, по его мнению, «гениально переиграл всех глаза в глаза». Гитлер соглашался, что встреча нужна, но продолжал проталкивать других. Например, 21 августа в рейхсканцелярии прочли шифровку от посла в СССР Шуленбурга: «В 11 часов получил согласие Молотова на неофициальный визит доктора Лея. Министр дал понять, что Сталин примет его для дружеской беседы в день приезда». (Копия расшифровки была обнаружена в архиве Министерства иностранных дел нацистской Германии.) Гитлер начал буквально выталкивать лидера Трудового фронта в Москву. Все аргументы Гесса, Лея, Геринга против сводились к одному: суета. Русские уже согласны, поскольку их переговоры с Западом зашли в тупик.

Дальше, суммируя записки Бормана, секретарши Хильды Фат и других, можно реконструировать сцену, произошедшую 21 августа в два часа дня.

— Попроси Сталина принять Риббентропа 23-го. Он не откажет, — советовал Гесс.

— Почему ты так уверен? — кричал Гитлер. — На что вы все меня толкаете?! На унижение?! На позор?!

— На риск, — отвечал Лей, — большой, но оправданный.

— А если русские в последний момент согласятся на условия французов и англичан? — вскинулся Гитлер.

— Тогда англичане изобретут новые условия, а французы их поддержат, — убеждал Лей. — Сейчас главное — время. Вы могли бы уже позвонить.

— Почему вы не хотите лететь в Москву? Говорите! Отвечайте!

— Потому, что это отнимет время.

— Адольф, звони, — настаивал Гесс. — Или пошли телеграмму. У русских процедура. Сталин еще должен будет созвать Политбюро. А это все время, время!

Гитлер метался по кабинету; лицо было в красных пятнах. Все отводили глаза: фюрер откровенно трусил; смотреть на это было неприятно. Гесс сел к столу и начал что-то писать.

— Что… что ты пишешь? — метнулся к нему Гитлер, по свидетельству Хильды Фат, опрокинув стул и задев рукавом чернильницу.

— Текст телеграммы, — отвечал Гесс.

Гитлер «употребил множество крепких выражений», но дальше ругани дело не шло.

Днем 21-го телеграмма все-таки была послана. Началось ожидание ответа.

Гитлер выглядел совершенно невменяемым, и соратники повезли его в театр на «Разбойников» Шиллера, которого он терпеть не мог. Видимо, по логике — клин клином.

Ответ от Сталина пришел 22-го, во второй половине дня. Сталин согласился принять Риббентропа 23 августа для личной встречи и последующего заключения пакта о ненападении между СССР и Германией.

«Два клина, перед тем как вышибить друг друга, собирались с духом, — напишет об этих днях Рудольф Гесс в 70-е годы, оправдывая трусливое поведение Гитлера. — Однако, как стало ясно после поражения, фюрер единственный в полной мере ощущал тогда демоническую силу восточного деспота, которую мы все недооценили, и в конце концов оказался прав».

Как решать демографическую проблему, если в мире кризис, а живешь в Третьем рейхе?

Самые тяжкие последствия любого экономического кризиса — демографические. Промышленность все-таки заработает, деньги появятся — но детей, не родившихся вовремя, страна теряет навсегда. А они уже не родят внуков, внуки — правнуков…

Решение демографических проблем в гитлеровской Германии базировалось на нацистском «расовом учении», а оно, в свою очередь, ссылалось на евгенику — науку об улучшении наследственных свойств человека. В результате евгеника оказалась надолго скомпрометирована.