– Инри Кампос, золотое сердце, не сердись на меня. Моя душа летит за тобой туда, к тому единственному в мире клочку земли, который я мог бы назвать своим, но тело мое, моя больная нога не хотят идти. Я не могу больше. Инри, старший брат мой, я слаб, я жалок. Молю тебя – позволь мне вернуться.

– Ты возвращаешься в рабство, Эустакио.

– Прости и блогослови, великий брат мой.

– Ты будешь кормиться объедками от свиней.

– Такая уж моя доля.

Вдова Больярдо тоже упала на колени.

– Инри Кампос, благородно твое сердце, но и ты не в силах вернуть мне моих дорогих сыновей. Они жили вместе и умерли вместе. У меня нет больше будущего – одно только прошлое.

– Именем твоих прекрасных сыновей, на веки живых в памяти жителей Янакочи, заклинаю тебя: не возвращайся. Осталось всего несколько дней.

– Инри Кампос, золотое сердце, не гневайся. Мое тело изранено и душа тоже. Благослови меня.

– Я не сужу вас, – сказал Инри Кампос.

Понсиано Гуадалупе, недавно женатый, указал на свои ноги – все в ранах.

– Я тоже не могу идти дальше.

– И тебя я не осуждаю. Может быть, ты возвращаешься потому, что тело юной жены призывает тебя. Ладно! Возвращайтесь! Мой сын Гумерсиндо проводит вас.

Инри Кампос подозвал меня.

– Раймундо Эррера, ты объедешь лагерь и спросишь, кто еще не может идти дальше.

Сто человек захотели вернуться. Гумерсиндо Кампос собрал отряд. Инри Кампос приказал поделить воду. Мы попрощались с ними и двинулись дальше. Тропа шла круто вверх. Вскоре на склоне мы отыскали пещеры. Зажгли костры. Еда и тепло подкрепили нас. Чтобы развеселить тех, кто ослабел, братья Кампос плясали и пели. Напрасно! Рекис, Криспин, Бонилья и многие другие не увидели рассвета.

Теперь мы опять спускались. Солнце свирепело. У стариков не хватало сил. Мариано Рекис лег на землю.

– Раймундо, – позвал он меня.

– Я здесь, дон Мариано.

– Скажи мне, чудовище ты или чудо? Я тебя знаю с самого детства. Я дрался во время войны с чилийцами. В битве при Мирафлорес лишился руки. Тебе было тогда шестьдесят три года. Я постоянно помню тебя таким. Помню тощее твое тело, ярость твою и страдальческий взгляд. Раймундо Эррера, кто ты? Скажи мне, я хочу узнать перед смертью.

– Ты не умрешь. Осталось всего три дня пути до Пангоа.

– Я не увижу Пангоа, Раймундо. Так уж мне на роду написано. Я не хочу, чтобы из-за меня вы замедляли свой шаг… Я видел лицо будущего. С меня довольно.

– Я поставлю возле тебя тыкву с водой!

– Не надо.

– Возьми! Если ты останешься здесь без воды, вовеки неутолимой будет моя жажда.

Мы спускались дальше. И вот внизу, под умирающим солнцем, Увидали медленно извивающуюся лучезарную ленту.

– Река Мантаро! – как безумный, завопил Сеферино Кампос, – Париакака родился из пяти яиц! Да славится вовек! – закричал я.

Люди, наши измученные люди ожили. Мы стали лагерем.

Женщины взялись за готовку. Сыновья Кампоса охраняли воду – ее давали теперь только старикам и детям. Но что нам жажда, что бессонные ночи, усталость! Новая Янакоча совсем близко! Ноги наши подгибались от слабости, но мы спускались. Мы пели, кричали. К полудню добрались до Мантаро. Вокруг было много хвороста. Запалили костер, поели. Мы веселились, пели песни. Инри Кампос знал прежде брод, но с тех пор, как он побывал в Гран-Пангоа, прошло много времени, и река изменила русло.

– Братья мои! Вы выросли среди неподвижных гор, вы не знаете: природа в этих местах изменчива, словно женщина. Реки в сельве капризны – то разливаются, то превращаются в ручейки, Раймундо Эррера и Сеферино Кампос соберут отряды и пойдут на поиски брода. Остальные пусть отдыхают. Я же возьму нескольких хороших стрелков, и мы отправимся охотиться на уангана. [18] Увидите, какое вкусное мясо мы вам принесем! В сельве без всяких пастухов пасутся чудесные животные. Анибаль Кинто, ты кормился улитками, добывал их со дна озера. Так вот знай: в здешних реках рыбы доверчивы, они не ведают еще, как хитер человек.

Я отправился на юг, Сеферино – на север. Днем мы увидели песчаную отмель, и на ней – тучи попугайчиков. Здесь была тихая заводь и брод в триста метров шириной.

Я вернулся к своим.

– Есть брод! – закричал я еще издали.

Братья Кампос тщательно готовили людей к переходу. Они были сильны и ловки и все-таки ничего не могли поделать – течением унесло маленького сына Магно Сиприано. Даже тела не отдали жадные воды.

– Я не плачу, – сказал отец. – Тем, кто похоронен на кладбище, приносят цветы, но цветы увядают. А над моим сыном вечно будет цвести белая пена. Вперед!