Начальник тюрьмы Запор, лично присутствовавший при этих непонятных перестановках, внушительно произнес:

– Фрукты не жрать. Сгною в карцере.

Восемь ничего не понимающих зэков стояли у стеночки и молча ждали хоть каких-то объяснений.

Запор презрительно посмотрел на них и наконец снизошел:

– К вам, козлам, комиссия гуманитарная приехала. Из самой Европы, из Нью-Йорка. Когда войдут в камеру – чтобы улыбались и были тихие, как зайчики. Если кто вякнет лишнего – вы меня знаете.

И он многозначительно посмотрел на каждого по очереди.

– Вопросы есть?

– Никак нет, – молодцевато ответил Дуст.

Он, как смотрящий по камере, о чем Запор, разумеется, знал, должен был ответить за всех, что он и сделал.

– Вот и хорошо, – одобрил его ответ Запор.

Он еще раз оглядел камеру и сказал:

– Сейчас вам принесут ведро и тряпки, и чтобы ни пылинки не было. Ни на полу, нигде.

Он повернулся, кивнул стоявшим за его спиной вертухаям и ушел.

Камера удивляла чистотой и непривычной тишиной.

В пространстве, которое еще недавно было набито трехъярусными койками и человеческими телами, даже появилось какое-то подобие эха, отдававшегося в пустых углах.

По лицу Тюри, завалившегося на койку и закинувшего руки за голову, блуждала довольная улыбка. Он в который раз окинул взглядом открывшийся в камере простор и, счастливо вздохнув, сказал:

– Эх, ништяк… Всегда бы так было!

– Что всегда-то? – поинтересовался Ганс, лежавший в другом углу. – Ты что, навечно тут обосноваться хочешь, что ли?

– Ничего-то вы, беспредельщики, не понимаете. От сумы да от тюрьмы зарекаться не надо, а я как раз и имею в виду, что вот если попаду опять, то чтоб вот так было, как тут сейчас.

– Ну-ну, – хмыкнул Ганс, – давай-давай.

– И что же это за комиссия такая? – озабоченно пробормотал Кадило. – Может, амнистия корячится?

– И что же это за выражения такие, святой отец? – язвительно передразнил его Знахарь. – Разве духовному лицу пристало так разговаривать? Корячится! Это надо же…

– С волками жить… сам знаешь, – не растерялся могучий сокрушитель воровских ребер, – и не тебе меня учить, слуга антихристов.

– Вот оно как! – удивился Знахарь. – Это, значит, ты меня уже определил, булавочкой приколол и табличку навесил. Так, что ли?

– Ну, насчет булавочек и табличек не скажу, а вот что определил – это точно. Ты для меня теперь понятный стал. Одно слово – антихрист.

– Вот он как, – с притворным огорчением вздохнул Знахарь, – а я-то надеялся… Я-то думал…

– И нечего тебе надеяться, – отрезал Кадило, который, похоже, и на самом деле избавился от всяких сомнений по поводу Знахаря, – вот если покаешься, тогда еще может быть. А так – ждет тебя геенна огненная на веки вечные.

Знахарь, улыбаясь, открыл было рот, чтобы отпустить в адрес Кадила очередную шпильку, но тут в коридоре послышались голоса и шаги. И того и другого было много, так что, судя по всему, это и была та самая комиссия, ради которой с самого утра в камере устроили такой аврал.

Голоса звучали непринужденно и доброжелательно, шаги были уверенными и неторопливыми, в общем, привычное ухо зэка сразу же определило, что это вовсе не вертухаи или какие-нибудь другие обитатели тюрьмы, а свободные люди, которые привыкли ходить куда хотят и когда угодно. Соблазнительные звуки приближались и наконец невидимая пока процессия остановилась около двери в камеру.

Загремел ключ, Знахарь успел схватить журнал «Строительство и Архитетура» за прошлый год, и в это время дверь распахнулась.

На пороге стоял Запор, который первым делом бросил на зэков угрожающий взгляд, напоминавший о том, что было им недавно сказано по поводу поведения, затем улыбнулся и шагнул в сторону от двери.

В камеру вошли пятеро молодых джентльменов в очень приличных костюмах, все при галстуках. Все безукоризненно выбриты, румяны и жизнерадостны. На груди каждого из них висела пластиковая карточка с какими-то надписями и изображениями.

Валявшиеся на койках зэки не торопясь поднялись и с любопытством уставились на визитеров.