Шрифт:
Однажды, будучи сильно влюблен, я попытался всерьез написать хорошие, добрые стихи о своих переживаниях. Мечтал вложить в них всю душу. Создать нетленное произведение. Старался изо всех сил целую неделю, но душу вложить так и не удалось. Все получалась какая-то пресная жвачка, и так я эти красивые слова замусолил и залапал, что и сама моя любовь к той девушке прошла, превратившись в стойкое отвращение.
Долго я мучился от собственной бездарности. Как же так, ведь все у меня для этого было: и переживания, и нежность, и кое-какая страсть, а лучшая песня всех времен и народов так и не вышла.
Но мы не привыкли отступать — так, кажется, пелось в ныне уже покойном киножурнале "Хочу все знать". Коль у меня не получилась лучшая песня, попробую-ка написать самую худшую.
Если вы думаете, что написать худшую песню проще простого, вы глубоко заблуждаетесь. Оказалось, гораздо труднее, чем я ожидал. Для начала пришлось себя представить лопоухим болваном, мучающим композиторов безумными текстами, вжиться покрепче в этот образ. Это-то мне удалось без труда. Достаточно было дня три к ряду посмотреть телевизионные музыкальные программы и выкурить четыре пачки "Беломора". Затем по всем правилам я должен был на последние деньги купить подержанную пишущую машинку или по крайней мере обзавестись парой толстых поэтических тетрадей. Выбрал второй вариант (по жабьему принципу). Дальше уже все как по маслу покатило: придумал "либретто", за каких-то два месяца облек его в поэзию при помощи силлабо-тонического стихосложения, отшлифовал по углам, подбил бабки, спустил на тормозах на мягких лапах, провентилировал вопрос, посмотрел на мир широко открытыми глазами, вызвал на ковер и изящно переписал одноцветной шариковой ручкой. Получился вот такой шедевр:
Солнышко светит, цветочки цветут, девичьи глазки мне спать не дают, брови — дугою и нежный овал крепко мне в душу однажды запал и белый свет мне не мил уже стал. Больше не стану я выпить нигде и подниму я успехи в труде, первым в работе стараюсь я стать, станешь тогда ты меня замечать и свиданья свои мне обещать. Радуга в небе и птички поют, двое влюбленных по травке пойдут — я твою руку возьму в свой кулак, светят мне губы твои, как маяк, будет с тобой у нас счастье — нештяк, вот так. Стану хвалить я одежду твою, скажешь тогда ты мне робко люблю, будет счастливая наша семья, вместе поедем в другие края, потому что люблю тебя я.Вот примерно в таком разрезе, а особенно, как я считаю, удался припев:
Дождик капелью стучится: кап — кап, купим с тобою мы плательный шкап, поезд колесами дробит: тук — тук, ты — мне друг и я — тебе тоже друг.Причем в первоначальных вариантах вместо "купим с тобою…" было "стану ходить за тобой как араб", но, твердо решив воздержаться от политики и национального вопроса, я переделал на бесполый "шкап".
Полюбовался на произведение, представил, как поет его какой-нибудь серьезный певец в сопровождении оркестра, и так мне стало приятно — прямо кайф. Уж так плохо написано, что очень хорошо. Кайф наоборот.
Мне еще в армии узбек один рассказывал анекдот: "Жил-был один пастух. Курил анашу с самого рождения. Курил анашу с самого первого утра и до тридцати семи лет. И, видимо, к ней привык. А потом в день своего тридцатисемилетия встал с утра и хотел покурить, а анаши-то и нет, кончилась вся. Послал он вниз в деревню мальчишку, а тот вернулся только под вечер, таким образом, пастух впервые за тридцать семь лет целый день не курил. И такой от этого словил кайф! Кайф-наоборот."
Итак, закончил я творческий процесс, отпечатал в трех экземплярах, название придумал залихватское "Песнь о любви" и побежал всем показывать. Однако настоящего искрометного успеха не имел: "Слабовато, — говорят, — а местами не в размер". И никто не сказал: "Козлиная ты рожа!"
Я, честно говоря, такой критики не ожидал. Обескуражился. А меня утешают: "Ладно уж, не расстраивайся — бывает хуже".
Как же, думаю, хуже? Опять не получилось? Еще раз перечитал — хуже некуда. Расстроился по-настоящему — ни хрена из меня не получается. Но я — упрямый, это дело сразу не бросил.
Работали мы в одном концерте с композитором, автором нашумевших шлягеров "Вишневая метель" и "Татьянин день", в общем с Мигулей. Сидит он как-то у рояля между концертами, что-то наигрывает, тут я к нему со своим эпохальным и подкатился. "Вот, — говорю, — Володя, текст не посмотрите?" Он видит, что я не с улицы, а вроде как при артистах, поэтому сразу-то не погнал. После первых двух строчек его перекорежило всего. Я обрадовался, но скрываю. Он взял пару аккордов и говорит: "Как-то у вас тут с размером — не того". Я его горячо заверил, что в одну секунду подработать могу, только бы музыка была хорошая (на самом-то деле я над размером целый месяц работал, все старался, чтоб погадостнее вышло).
В общем он еще некоторое время попел, страдая, мой "бестселлер", потом говорит: "Ладно, вы мне экземпляр оставьте, я на досуге подумаю и вам сообщу".
Так все-таки настоящего торжества и не получилось. Понимаете, не было у меня стопроцентной уверенности, что песня худшая. А когда я по телевидению услышал: "Плэйбой — клевый такой, мой милый бэйби, одет, как денди, с тобой я — леди, я так люблю тебя", меня охватила черная зависть и окончательно стало ясно — не в свои сани не садись.
И я бросил это дело.