Но продолжим по порядку.

После того как Космо приходил к нам домой, я снова увидела его только через три месяца. Но он мне звонил…

ФРАНК

Мама не понимала, как все это банально и пошло: мужчина — активная сторона, женщина — пассивная, он разъезжает по миру, она его ждет, мужчина выбирает день и час, женщина готова откликнуться на первый зов… Мы поражались, ваша честь, — ну, Фиона была еще слишком мала, но япоражался, глядя, как наша мать, прежде такая независимая, превращается в обычную мещанку.

ЭЛЬКЕ

Знаете, ваша честь, я, как и Андре, сделала все, чтобы передать детям свой взгляд на мир. Увы, мне это удалось намного хуже. Но сейчас речь не о них, вас одного мне необходимо и важно убедить. Поверьте: я ни мгновения не страдала от разлуки с Космо, потому что я ее не ощущала. Космо всегда был со мной.Когда он звонил, я всего лишь узнавала новые детали. Он щедро делился всем, что с ним происходило, я не была сторонним наблюдателем, я ездила с любимым по всему свету. Любовалась из окна номера марсельской гостиницы бело-голубыми кораблями в порту, оранжевыми черепичными крышами домов на холме, увенчанном барочным собором. В Безансоне проживала с ним вместе дождливый день — изнуряющий, свинцово-серый, заполненный досадными мелочами и пробками на дорогах. Он был таким изысканно-мрачным, сказал мне Космо, что стал почти приятным.

Однажды он позвонил мне в девять утра из женевского аэропорта, чтобы пересказать сцену, которую только что наблюдал. За соседним столиком в зале ожидания сидели двое мужчин и женщина, пили кока-колу и курили. Мужчины были одеты в дешевую черную кожу, женщина крашеная блондинка, куталась в шаль леопардовой расцветки. Все трое были молоды — едва ли за тридцать, но от них веяло чем-то порочным и опасным. Рядом с ними играли два маленьких мальчика — бегали туда-сюда по залу и развлекались, как могли, но их крики действовали взрослым на нервы. Эй вы, рявкали они то и дело, да сядьте же, черт бы вас побрал! Заткнитесь! Кому сказано — замрите!

Потом женщина вдруг вскочила, с сигаретой в зубах прошла через зал и, не говоря ни слова, прибила обоих малышей — бац, бац! — по голове. И спокойно вернулась за столик. Мальчишки заревели и повалились на пол…

Уши Космо стали моими ушами, я как наяву слышала хныканье наказанных матерью малышей, видела, как они побагровели от ярости, страдая из-за жестокой несправедливости, чувствовала, как в их душах закипает злоба, — однажды она превратит обоих в садистов, обожающих причинять боль проституткам, или в отцов и мужей, поколачивающих семью. Вы ведь теперь тоже представили себе эту сцену, ваша честь? Молодая крашеная блондинка с тощими ногами в леопардовом шарфе, кожаных брюках и дешевых сапогах на шпильках… Видите, как эта разбитая ночной гулянкой, раздраженная детскими воплями женщина встает, идет по залу и отпускает каждому сыну по оплеухе, бьет тыльной стороной ладони по уху — чтобы побольнее. Чувствуете, как звенит у васв голове и боль расходится по лицу, ваша честь? Именно это чудо я и пытаюсь вам объяснить: картины из головы Космо перешли в мою голову, фрагменты его жизни, стали частью моей…а следом и вашей.

В течение того лета он звонил мне время от времени, неожиданно, часто среди ночи. Но мне это не мешало. Космо был на другом конце провода, и я держала трубку так нежно, как будто обнимала его за шею… Долгие мгновения его нежный, хриплый и уже такой родной голос обволакивал меня. Он задавал мне тысячу вопросов и сердился, если я отделывалась общими словами: ему нужны были детали, как можно больше подробностей. Он хотел знать, где я стою, что вижу в окно, на что похожи сад и небо, что делает Франк, что сказала утром Фиона, последние сплетни из «Фонтана», как переносит беременность моя подруга Сандрина…

И я искала слова, ваша честь, и находила их. Не считая, полными охапками, я одаривала Космо фразами, которые наполняли мою жизнь, отражали ее суть. Наши беседы могли длиться полминуты или час. Я знала, что часовые разговоры стоят дорого — мою дневную зарплату, — но, стоило мне об этом заикнуться, и Космо обрывал меня: мои телефонные счета тебя не касаются, — и я едва не плакала от благодарности. Михаэль был суровым человеком: даже живя с нами, он никогда не тратил лишних слов, а уж по телефону был скуп до грубости. После развода он дважды в год звонил детям: по звонку на каждого в день рождения. Ему бы и в голову не пришло провести целый час у телефона, болтая ни о чем! Молчать в трубку на расстоянии! Слушать дыхание, идущее по проводам, и не произносить ни слова! Бред!

Иногда Космо говорил, что гладит меня по щеке или плечу… что целует меня в шею или в ямку над ключицей… и я дрожала, слушая его голос… Он мог спросить: что на тебе надето? — и я никогда не врала: старый красный свитер, джинсы, форма официантки, линялый халат… И его голос ласкал меня через одежду… Однажды, в два часа ночи, когда я лежала в полудреме в кровати, Космо попросил разрешения прикоснуться к моей груди через голубую ночнушку, и я ответила, подавив зевок: давай, но не больше десяти секунд.

Мои руки были его руками, ваша честь. Я таяла от его прикосновений.

ЭЛЬКЕ

Заметили ли Франк и Фиона, как переменилась в то лето их мать? Я стала к ним внимательнее…

ФИОНА

Она была к нам внимательна. Внимательна. Ха! Мне просто смешно.

Нам не хватало отца, ваша честь. Это было первое лето без него, стоило нам проснуться, и мы умирали от горя: его нет. В июне пришло письмо, он обещал прислать деньги на билеты, чтобы мы приехали его навестить, и мы места себе не находили, каждое утро караулили почтальона, но неделя проходила за неделей, а от отца ничего не было. А ведь он любил нас, он нас любил, я-это-знаю-я-это-знаю, а если кто скажет, что это не так, — убью.