— Он говорит, например, о старых фильмах, которые считались безнадежно устаревшими уже в его время, — сказала Элинор.

— А ты их знаешь?

— Нет, но ведь известно, что это фильмы из прошлого. С книгами то же самое. Скажем, этого Кено [51] , которого он упоминает во вчерашней главе, я знаю чисто случайно. Я как-то у букинистов наткнулась на пару его книг — ну да, я люблю пройтись по лавкам, где старина! — вот и купила; там двадцать книг за десять центов отдают.

— В Ливерпуле?

— Нет, здесь, конечно. Антикварная лавка на Нидштрассе. Еще в первый год, как приехала.

— Там теперь ничего нет, — сказал я, — Зандер год назад все у них скупил. Антиквар закрыл магазин. Кажется, подался на запад.

— Ну, Кено я в любом случае вам не отдам. Я с удовольствием прочитала все эти его штучки и хочу оставить себе. Он родился за сто лет до меня, с ума сойти.

— Льюис Кэрролл родился много раньше, — отметил я. — А «Алису в Стране чудес» ты ведь тоже любишь.

Элинор по-прежнему полулежала в моем шезлонге, а я примостился в кресле у изголовья и смотрел на нее сверху вниз. На ней были широкие джинсы и коричневый джемпер цвета лесного ореха. Лицо я видел перевернутым и опять вспомнил фотографию ее бабушки в клубе «Пещера».

— Мне нравятся старые вещи, — сказала она. — Когда смотришь на меня, в это трудно поверить, но это так. Ты бы взглянул на мою квартиру. Настоящий музей, честное слово.

— Обязательно как-нибудь взгляну, — сказал я, затем встал и наклонился к ней.

Элинор лежала совершенно спокойно в ожидании моего поцелуя, который получился нежным и немного боязливым. Потом сказала:

— Ты сегодня за обедом ревновал меня к маленькому Фродо.

— Ты заметила?

— Заметила, конечно.

— С моей стороны это было глупо. И уж точно совершенно беспочвенно, — сказал я с надеждой в голосе.

— Фродо, конечно, милый мальчик, — ответила она. — К тому же умный. Но это не причина, чтобы ревновать. Слушай, а у нас есть что-нибудь выпить?

Через несколько дней стало известно, что Мариэтту Кольберг задержали при попытке пересечения границы из воссоединенной Югославии в Австрию. Госпожа Кольберг ехала за рулем новенького Murakami 8 VC [52] в сопровождении молодого человека, имя которого в новостях не называли и который при задержании оказал вооруженное сопротивление, но был схвачен. Я, разумеется, сразу подумал об одном из тех, кого видел в «Арене». Багажа у госпожи Кольберг почти не было, однако в ее дамской сумочке, наряду с маленьким револьвером, был обнаружен конверт с деньгами на сумму в 495 800 долларов.

До этого момента я не знал, что уже некоторое время назад на ее арест был выписан международный ордер, потому что за убийством Кольберга явно стояли дела поважнее личных. Теперь Мариэтта сидела в тюрьме в городке Есенице, а местные власти ждали дальнейших распоряжений. Рассчитывали, что Германия подаст запрос на экстрадицию. Но было неясно, кто именно это сделает: временное правительство, которое через несколько месяцев сменится настоящим, избранным, или же Интернациональная комиссия, которая, как и прежде, представляла собой верховную власть в стране и выслала в Югославию своего специального представителя. Вопрос, который Кольберг, специалист по государственному праву, с удовольствием бы проанализировал и решил, будь он жив.

В последующие дни Мариэтта Кольберг не сходила с первых страниц периодической печати. Реальные сведения, которые, несмотря ни на что, просачивались в СМИ, вместе с предположениями, порой самыми фантастическими (красотка Мариэтта: не она ли — любовница Генерала?), и информацией, которую умалчивали, не складывались пока в единое мозаичное полотно. Бесспорно было, что отъезд семейства Кольбергов выглядел примерно так, как я его себе представлял. Правда, о мужчинах из «Арены» в официальных источниках по-прежнему ничего не говорилось. Но фото молодого человека, который попытался сопротивляться при задержании, можно было увидеть в десятках газет, и я, по крайней мере, мог воображать, что опознал его, хотя тогда, в «Арене», с внушительного расстояния вряд ли мог разглядеть лица. Мариэтта наотрез отказывается давать показания, говорилось в сообщениях, но тот факт, что она несколько недель назад пересекла польскую границу, а затем проследовала через Словакию и Венгрию в Югославию, был неоспоримо доказан. Впрочем, никаких свидетельств о ночевках в гостиницах и посещениях ресторанов не было. Мариэтта Кольберг и ее подручные могли во время поездки пользоваться помощью друзей и сторонников. Однако обнаружилась фотография, сделанная любителем в Шомбатели на которой Мариэтта садится в только что купленный автомобиль Murakami; любитель, по его словам, «просто хотел снять красивую женщину в красивой машине». Оттуда она позже и отправилась к границе с Югославией и в районе Есенице попыталась ее пересечь.

Причины этих странных перемещений поначалу никто не называл. Газеты раздували разнообразные выдумки и фактически развивали мою идею насчет «шерше ля фамм». Они принялись копаться в ее архивах и файлах и кое-что нарыли из истории жизни Мариэтты. Мариэтта оказалась дочерью комиссара по образованию, майора Тибора Гроша (кабинет хунты состоял не из министров, а из комиссаров), который учредил элитные школы для воспитания молодых кадров. Мариэтта тоже прошла через две такие школы, сначала где-то на Люнебургской пустоши, потом — в саксонской Гримме. Разумеется, это были интернаты, и дочь майора Гроша приезжала домой к родителям только на каникулы. О существовании этой самой дочери общественность не имела никакого понятия. Как-то во время каникул Кольберг с ней познакомился и тайно женился на ней, когда ей исполнилось восемнадцать, за три года до падения режима. Настолько тайно, что, кроме родителей, служащего отдела регистрации браков и Генерала, об этом никто не знал.