Элинор хотела было что-то объяснить, но я жестом остановил ее.

— 1940 год, все понятно. Я недавно читал об этом, а англичане до сих пор снимают об этом фильмы или откапывают старые на эту тему, один такой я смотрел в «Метрополисе». Он назывался «Atonement» [72] .

— Да, это 1940-й, — подтвердила Элинор, — просто мы до сих пор никак не можем его забыть. Мой дед все уши мне об этом прожужжал, хотя родился на три с половиной десятка лет позже, в школе нас этим терзали, и вот видишь, если мои земляки едут за границу, они переносят туда родину вот таким образом. Без сирен и противовоздушной обороны им, видимо, не по себе. The home front, if you know what I mean [73] . Оттуда я и взяла эту фразу.

— Какую фразу?

— Мы должны уметь защищать то, что любим.

— А певица, ну, как ее, — сказал я, — имя певицы вспомнить никак не могу.

— Вера Линн, — подсказала Элинор. — Дожила до глубокой старости. Она была еще жива, когда я родилась.

Фродо во время нашего разговора перебегал взглядом с одного на другого в некотором замешательстве, пока Элинор не сказала ему наконец:

— Успокойся, я тебе потом все объясню. Все это было задолго до нашеговремени, но для тебя-то это вообще доисторические времена.

Эта зона была явно задумана как проходная. Здесь негде было взять выпивку и потанцевать было тоже нельзя, да и сесть не на что. Элинор объяснила, что это — почти точная копия британской экспозиции на Венецианской биеннале 2021 года. В конце кишки арка, украшенная портретом Уинстона Черчилля, вела в следующее помещение, значительно шире и просторнее предыдущего, где за пультом на возвышении сидел диджей средних лет (то есть старше меня) и привычно, но бодро включал музыку. У его ног танцевали самые молодые посетители клуба, большинство тоже в форме. Какое-то время мы стояли в стороне, слушая микс из музыки нулевых, то есть из времен моей юности, пока он не сменился миксом шестидесятых годов прошлого столетия. Я увидел, как просветлело лицо Элинор. «Моя грэнни!» — прокричала она мне в ухо и потянула меня за собой, а потом, когда мы уже плясали вовсю, к нам присоединился Фродо.

Через полчаса, пройдя через «Мировую войну 2», мы вернулись обратно в паб. Протиснувшись мимо тех, кто пил стоя, добрались до столика у входа. Я пошел за выпивкой, а когда вернулся, Элинор уже начала объяснять Фродо, что мы до этого видели, и говорила как раз про Britain’s finest hour. Внезапно она стала энергично махать пожилому господину в дорогом твидовом костюме, только что вырвавшемуся из плотной толпы у стойки с бокалом эля «Ньюкасл браун» в руке. Пожилой господин помахал в ответ и подошел к нашему столику. Мы с Фродо интуитивно встали. Он сначала склонился к Элинор, которая, не вставая, подала ему руку и тут же представила его как Джорджа Теннанта, отца Джона, шефа Внешнего бюро по Германии в Интернациональной комиссии и, значит, шефа большого числа мужчин и женщин, которые здесь пили и танцевали. Элинор объяснила ему, кто Фродо и кто я, и мистер Теннант, подсев к нам за столик, сказал: «В таком случае все мы завтра встретимся на открытии».

Мистер Джордж Теннант, получивший три года назад титул «сэр», как я только что узнал, говорил, как и Элинор, на немецком с примесью английского и на английском с примесью немецкого, причем оба языка перетекали один в другой; руки у него беспрестанно находились в движении, однако эта жестикуляция подчинялась какой-то особой дисциплине и напоминала хореографическую постановку. В типичном британском стиле, а вовсе не в итальянском. Я мог разглядеть его лучше всех нас, поскольку сидел напротив. Даже в этих мягких креслах, где все мы попросту тонули, он казался очень высоким. Серебристо-седые, почти белые волосы, доходили до плеч. На худощавом лице от крыльев носа до уголков рта с обеих сторон пролегали глубокие морщины, но лоб для семидесятилетнего был поразительно гладким.

Сэр Джордж не торопился посещать территорию по двум причинам. Во-первых, он не хотел вмешиваться в юридическую процедуру выявления собственников и правового статуса обитателей, которая обернулась мучительной чередой судебных процессов, длившейся уже три года. Во-вторых, ему хотелось рассеять даже малейшее подозрение, будто он своим визитом делает протекцию фирме своего сына. Но теперь он получил официальное приглашение на открытие библиотеки, и посещение территории по этому поводу казалось ему абсолютно уместным.

— Мне страшно любопытно, как там все выглядит, — сказал он, — я ведь об этом знаю только очень приблизительно, из отчетов.

А мы, наоборот, давно не были снаружи,сказала Элинор, потому что у всех нас в последнее время работы было по горло, и мы обо всем тоже знаем лишь приблизительно, со слов очевидцев. Обилие мундиров прежней армии, конечно, нас слегка напугало, рассказывала она, разбитые витрины и невывезенный мусор — тоже.

— Проблему вывоза отходов мы уже практически решили, — заметил сэр Джордж, — да и мародерство пошло на убыль. Что касается старой формы, то она, как известно, теперь запрещена, но контролировать запрет совсем не просто.

— Но речь ведь не о мундирах как таковых, — вмешалась Элинор, — главное, вооружены ли эти люди и не хотят ли они, случайно, устроить новый переворот.

— Эти люди вооружены, правда не настолько, чтобы устроить новый путч и победить. Противостояние будет приводить к стихийным конфликтам, стычки уже происходят, но мы держим ситуацию под контролем.

— А как же Генерал? — спросил Фродо. — Ведь Генерал жив-здоров, верно? Я дважды сам его видел. Ошибки быть не могло!