И в других газетах, которые я купил, содержались те же новости, только в них не делались далеко идущие выводы, и про «Белый Мир» больше никто ни слова не писал. Либо всех попросили хранить информацию в секрете, а Карстен Неттельбек был единственным, кто нарушил договоренность (девизом «Неуловимой территории» было: независимость — вольность — отсутствие влияния государства), либо он был единственным, кто такой информацией располагал. Тогда он получил ее от Элинор.

Этот поезд следовал по южному варианту маршрута, и, когда я закончил просматривать газеты, мы уже оставили позади Ганновер. Земля купалась в июньском солнце. Я любил людей, которые на секунду показывались внизу, под эстакадами и насыпями, и тут же снова исчезали из поля зрения. Я считал, что все заслуживают мира, даже заводские корпуса Вольфсбурга [89] .

Мира пожелал я и себе самому, только вот не знал, найду ли я его у себя дома. Дома? Когда возле вокзала я, направляясь к нашей территории, сел в автобус, ехавший вплотную за туристским мастодонтом, и они оба двинулись в одном направлении, я понял, что больше не смогу сюда возвращаться. Я отсутствовал всего четыре дня вместо запланированных двух недель, но, когда проходил со своей легкой сумкой на плече через первую арку ворот, словно солдат, вернувшийся в казармы с воскресной побывки, мне все показалось чужим. Я не торопился сообщать кому-либо о своем возвращении и надеялся, что меня никто не увидит. Тут выяснилось, что туристический автобус стал выгружать пассажиров возле холма, покрывающего бункер, чтобы им легче было обозревать всю территорию. В целом это было ужасно, но в тот день оказалось очень кстати. Я смешался с толпой и незаметно добрался до собственной квартиры. За мной увязалась желто-белая полосатая кошка, которая не отстала, даже когда я начал открывать дверь. Я впустил ее, и она без лишних церемоний сразу прыгнула на кровать и свернулась клубком.

Я лег рядом, немного подтянув колени, чтобы ей хватало места, и слушал, как она мурлычет. Мы лежали в полумраке, потому что жалюзи из рисовой бумаги были опущены и только совсем крохотная частица солнечного света пробивалась снизу сквозь щель. Так мы пролежали около часа, потом я встал и сварил кофе. В тот момент я очень пожалел, что у нас на территории нет супермаркета, где я быстро мог купить кошачий корм.

Я тихонько выскользнул за дверь и выбрал тропинку, которая в обход домов выводила в город, подобно той боковой дорожке, на которой я когда-то повстречал Джузеппе и Марию. То и дело вдали за окнами я видел людей, сидящих за письменными столами, видел, как они переговаривались между собой, жестикулируя, но отсюда, издалека, они казались такими же маленькими, как люди внизу, такими я видел их только что из поезда. Наверху, в «Неуловимой территории» бурно шли телефонные переговоры; Карстен Неттельбек снял пиджак и сиял белоснежной рубашкой.

Затем я вышел наружу и через десять минут был в супермаркете, где купил консервы и сухой корм, немного молока, туалет для кошки, песок и кое-что для себя самого. Я не знал, как долго пробуду здесь, но на первое время у кошки будет все. Обратно я пошел другой дорогой, обошел территорию по периметру и попал на тот пустырь, за который боролась «PROVITA». Так мне удалось миновать «Алису в Стране чудес», и библиотека тоже осталась далеко слева. Кошка лежала у меня на постели до самой темноты. На следующее утро она меня разбудила, нежно покусывая за ногу. Я встал и покормил ее. Потом поднял жалюзи. Точно, подумал я, ведь сегодня первый день лета.

Когда я дочитал это интервью до конца, лежа вместе с кошкой на кровати, при свете вечернего солнца, которое падало в комнату сквозь занавеси, — я подумал, что уже семь дней живу здесь, не показываясь ни Зандеру, ни моему соседу Торстену Теделю, ни Ритцу, никому другому, даже Элинор. Разумеется, меня кто-то замечал, когда я по утрам покидал территорию, всегда одним из трех окольных путей, которые мне были известны. Но это были люди, которые знали меня лишь поверхностно, дальние знакомые, которые, конечно, и понятия не имели, что меня несколько дней не было.

Кошка с наступлением темноты уходила и возвращалась утром, чтобы у меня отоспаться. Я назвал ее Чеширской Кошкой, или просто Чеширкой, хотя от этого имени у меня всегда заплетался язык. Как только она, поев, удобно устраивалась поспать, я уходил. На автобусе или на метро я колесил по городу, выходил на неведомой остановке и бродил по улицам. На меня иногда обращали внимание, потому что я шел своим особым темпом, но был не более узнаваем, чем любой другой турист, который фотографирует или снимает что-то на гипо-пад. Неожиданно на улицах города снова стало многолюдно, как прежде, словно со вступлением в должность нового правительства начались новые времена. Словно каждый боялся утратить связь с остальными. Однако я выпадал из ритма движения как местных жителей, так и туристов, и однажды меня даже остановили двое полицейских, спросив удостоверение личности. Поскольку с удостоверением было все в порядке, они поинтересовались, что я здесь делаю. «Здесь» в данном случае означало Францезишештрассе. Ничего, ответил я, ничего, собственно, не делаю, потому что у меня отпуск. Они выслушали меня с очень скептическими лицами, но отстали.

На перекрестках больше не видно было никаких небольших групп людей, которым нечем было заняться, как прошлой осенью, когда я ездил к Кольбергу. Город стал гораздо чище, выглядел гораздо более прибранным, чем в тот мартовский вечер, когда мы с Элинор и Фродо ездили на автобусе в английский клуб. У большинства прохожих лица были серьезные и полные доверия.

Впрочем, еще можно было найти несколько анклавов медлительности. Например, пивная «Мориц-Эк» в Кройцберге, недалеко от станции наземной дороги «Принценштрассе». В первый день моих прогулок я оказался там скорее случайно, причем в обеденное время. Слева от входа стоял старый музыкальный автомат, с другой стороны — настольный футбол. Хотя пространства здесь было немного, в пивной оказалось два яруса: внизу три столика и слева вдоль стены барная стойка, потом поднимаешься на две ступеньки, и там снова четыре столика. Здесь удобно было посидеть и компанейскому выпивохе, и молчаливому пьянице. Из еды были только холодные котлеты, биточки и бутерброды. Я взял пол-литра пива и салями, а потом еще кружку и метт [91] и под конец заказал кофе.