Ритц сидел на склоне того холма над бункером, который когда-то сам насыпал. На нем, как всегда, был китель, но не было обычного картуза. Он притянул колени к подбородку, а ладони положил на колени. Он сидел очень прямо, и, казалось, взгляд его был устремлен вдаль. Он медитирует, подумал я, сидит вот так каждый день в семь утра и медитирует. Но он поднял руку и поманил меня к себе. Тогда я перешел улицу, поднялся к нему и уселся рядом на траву, еще слегка влажную от росы. От спросил меня, куда я спешу в такую рань, я ответил, что мне просто не спится. Я рассказал ему о том, что сказала мне Элинор вчера вечером, а потом — о разговоре с Торстеном Теделем, незадолго до того, как к нашему столу подошла Регина Райнхардт и вонзила в скрипичного мастера нож. Рассказал о своих страхах и раздражении, и, наконец, пожаловался на всех тех людей, которые вдруг хлынули к нам,и про эти идиотские двухэтажные автобусы.

— Да, — сказал Ритц, помолчав, — прекрасное время трудностей позади. Нас теперь засекли и обмерили. Как снаружи, так и изнутри. Ты только вспомни историю с супермаркетом.

Он намекал на одно наше внутреннее происшествие, которое, наряду с покушением на Торстена Теделя, очень нас занимало. Сеть супермаркетов «PROVITA» обнаружила на нашей территории незанятую рыночную нишу; слишком поздно, как я считал. Действительно, на всей нашей территории не было возможности запастись продуктами. Как и прежде, людям приходилось либо самим отправляться в город (ближайший супермаркет находился в десяти минутах ходьбы по ту сторону старой границы территории, в западном направлении), либо поручать покупки анархистам. Именно они теперь энергичнее всех выступали против того, чтобы «PROVITA» заняла последний незанятый пустырь, существовавший на нашей территории. Поскольку появление новых поселенцев, согласно нашим внутренним правилам, должно было быть одобрено большинством голосов, анархисты забили тревогу. В одном из сообщений говорилось, что пришельцы лелеют планы построить у нас целую торговую милю. На самом деле речи об этом не шло, оставшийся пустырь был для этих целей, прямо скажем, маловат. Многим из нас казалось, что анархисты не столько выступают против супермаркета как символа ненавистного общества потребления, сколько борются прежде всего за свою привилегию совершать замечательные закупочные экспедиции. Однако они получили поддержку с разных сторон. Например, против «PROVITA» выступали оба ресторана, против были также книжный магазин, «Толстуха» и Утта Велькамп. Коллективы «Неуловимой территории» и «Метрополиса» были скорее за, но постоянная охота за новостями и за новыми фильмами не позволяла им активно включиться в борьбу. Большинства голосов супермаркет у нас так до сих пор и не получил. Мне самому этот вопрос был абсолютно безразличен, и я сказал об этом Ритцу.

— Да мне, в общем-то, тоже, — ответил он, — но не надо забывать одну вещь: не важно, кто там поселится, но когда пустырь будет застроен, исчезнет последний просвет. Тогда здесь все будет кончено, Ульрих.

Когда он это сказал, со мной произошло то же, что уже было пару недель назад, когда я смотрел по телевизору заявление сэра Джорджа по поводу ареста Генерала. Я заплакал: не так громко и потрясенно, как тогда, но все же Ритц это прекрасно заметил.

— Может быть, тебе надо просто на недельку уехать. Подальше. Ведь в конце концов есть другие места, кроме нашей территории и истеричной столицы вокруг нее.

Я пожал плечами, показывая, что не знаю, куда мне ехать. Так оно и было на самом деле: десять месяцев назад я приехал сюда, и чем дольше жил здесь, тем мне больше хотелось думать, что территория — это и есть весь мир. А если я так не думал, то начинал испытывать страх перед всем миром.

— Насколько мне известно, ты приехал из Аахена. Это ведь довольно далеко отсюда. Достаточно далеко.

Я вытер слезы и высморкался, прежде чем ответить.

— Я родом не из Аахена. Я родился во Франкфурте. А в Аахене я просто работал последнее время. Я был коммерсантом, — добавил я после короткой паузы с ноткой абсолютно идиотской гордости в голосе.

Ритц улыбнулся.

— У тебя ведь наверняка там остались друзья, — сказал он, — к которым ты можешь приехать в гости. Ты ведь здесь не так уж давно живешь.

— Да.

— Может, просто возьмешь и съездишь туда? Библиотека две недели без тебя уж как-нибудь обойдется, сейчас, когда…

Он не стал продолжать.

— Ты хотел сказать: сейчас, когда все уже закончено.

Он кивнул.

— Да, сейчас, когда все уже готово. Это факт, с которым приходится смириться.

Я напомнил ему тот день, когда я приехал и мы вместе с Зандером повстречали его во время первой же прогулки по территории. Я напомнил Ритцу его слова про замкнутые системы, которые гибнут от собственной беспросветности.

— А мы вовсе не замкнутая система, — сказал он. — Просто здесь скоро все будет готово, фаза становления приближается к концу. Я думаю, что именно это тебя и печалит.

— А тебя нет?

— Да что там я. Меня это уже не очень затрагивает, поверь. Я скоро умру. Всего несколько месяцев осталось.

И когда я испуганно уставился на него, разумеется, в полном замешательстве, как бывает, когда тебе сообщают такую новость, да еще так элегантно, мимоходом, — он сказал:

— Согласен, звучит слишком сурово. Когда будешь записывать в дневник, не пиши: «Ритц скоро умрет». Лучше напиши: «Его жизнь приближается к концу».

— Я не веду дневников, — ответил я.

Тут дымчатая пелена прорвалась, и июньское утро засияло во всей своей красе.

Анархиста, который вез меня на вокзал, звали Магнус Мюленс, и он был по меньшей мере лет на десять меня моложе. Приятный молодой человек, подумал я, и тут же помотал головой, осуждая самого себя, поскольку в свои тридцать шесть употребляю выражение «молодой человек». Меня везла не та старая колымага 1980-х годов, которая хотя еще и стояла где-то на территории, но уже никуда никого не возила. Анархисты купили этой весной сразу две машины, Vito 2013 года и General 2022 года, которую выпускали только в последние пять лет правления хунты. Сейчас мы ехали на Vito, и Магнусу надо было на обратном пути переделать еще кучу дел, в том числе и сделать закупки.