Мне снились высокие каменные стены, освещенные коптящим красным пламенем факелов, подъемный мост с цепями, и Артура, который выезжал на коне из распахнутых настежь крепостных ворот Камелота. На Артуре были сверкающие латы, конь тоже был закован в броню, и Артур, подняв забрало, посмотрел на меня и сказал:

–  Не бойся, я с тобой.

Потом его лицо внезапно превратилось в лицо Максима…

Телефон звонил настойчиво и даже как-то тревожно.

Камелот растаял в тумане, рыцарь Артур, взмахнув плащом, беззвучно ускакал в исказившееся пространство, а потом и сам туман исчез, уступив место серому полумраку, стоявшему в комнате.

Проклиная мистера Бэлла, который изобрел это дьявольское переговорное устройство, я протянула руку и подняла трубку.

–  Алло?

В моем голосе было столько холода, что у того умника, который догадался позвонить мне в четыре часа утра, должно было немедленно отмерзнуть ухо.

–  Пинка, это я, твой папа. Я тебе из Америки звоню.

Я обрадовалась, и сон сразу пропал.

–  Папка, здравствуй! Как вы там?

–  Мы… мы…

И он вдруг пьяно зарыдал, а у меня появилось нехорошее предчувствие.

–  Да что у вас там такое?
– заволновалась я.
– Что-нибудь с Аркашкой?

–  Твой мерзавец Аркашка жив и невредим, а вот мама…

–  Что - мама?
– Мое сердце сжалось в тревожном предчувствии.

–  Ее больше нет.

–  То есть как?
– Его слова были так нелепы, что я просто не поверила.
– Ты там что - пьян?

–  Я пьян от горя, - ответил папа, - и буду пить еще. Ее убили…

–  Подожди.

В моей голове все перепуталось, и я подумала, что, может быть, еще сплю… Как это так? Убили?

–  Папка, ты ничего не путаешь? Кто убил?

–  Неизвестно. Воры вломились в дом, а она была там… Если бы она вышла куда-нибудь, то осталась бы жива…

Я молчала, не в силах вымолвить хоть одно слово.

Папа тоже молчал, и мне показалось, что слышу на том конце линии бульканье. Потом что-то звякнуло и папа, крякнув, сильно потянул носом, а затем совершенно другим голосом сказал:

–  В общем, так, Акулина. На похороны лететь не нужно, да ты и не успеешь, а вот на девять дней - обязательно. Мы же р-русские люди, и поэтому должны следовать нашим исконным обычаям и традициям. А здесь одни жиды и негры… Прилетай, Пинка. Твой любящий папа и твой проклятый братик-наркоман ждут тебя.

В трубке раздались гудки.

Осторожно положив ее на аппарат, я подошла к окну и посмотрела в холодное утреннее небо.

В какой-то книге было написано: "Свиток ужасов, развернувшись, упал к его ногам" - или что-то вроде того.

Вот и со мной происходило нечто похожее.

Будто, взломав крепкие прежде стены, на волю вырвались горести, несчастья, ненависть, страх и, визжа и рыча, закружились вокруг меня.

Сначала - Максим.

Потом - суд, который потряс меня не меньше, чем смерть любимого человека.

Потом - эта ужасная баба и ее кошмарная гибель под колесами грузовика.

Бандиты, пробравшиеся в мой дом…

А теперь - мама?

Мамочка…

Дикость какая-то! Да этого просто быть не может! Сейчас я проснусь и обнаружу, что это был просто кошмар…

А Артур…

А может быть, все устроено так, что человек может получить горе и радость только вместе? Может быть, они могут существовать только рядом, и найти такое место в жизни, где бывает только светло и только тепло - невозможно?

Я снова улеглась в постель, провалилась в тяжелый сон. Мне снилась мама. Она гладила мне пионерский галстук и, весело поглядывая на меня, говорила:

–  Пионер - всем ребятам пример. А ты, Липка, как выскочишь из переулка - все пионеры попадают к твоим ногам…

Ровные ряды одинаковых, как солдаты-новобранцы, плоских каменных столбиков дисциплинированно торчали на зеленом, стремившемся к горизонту, поле.

–  Это здесь мы будем хоронить Лену?
– шепотом спросил Павел Афанасьевич.

–  Что ты, что ты, - вылезшая откуда-то, чуть ли не из кустов, бабулька подхватила его под руку, поддержала, как бы не давая упасть, зашептала, озираясь на похоронный кортеж, - дальше, милок, дальше! Вон в том уголке, где березки, там хорошо, там тенек…