Ванглен молчал, собираясь с мыслями. Но даже мысли казались тяжелыми, неподъемными. Он чувствовал, что ступени под ним слегка дрожат. Стены скрипели и сотрясались гулкими толчками, словно вздымаемые чудовищным полнолунием.

— Но должен быть второй полюс. Разве мы не приближаемся к нему? — свинцовым языком выговорил Ванглен.

— В том-то и дело, что нет второго полюса. Мы живем в однополярном мире. Поэтому ты и не видишь разницы между плюсом и минусом. Ты думаешь, что мы внутри, а на самом деле мы снаружи. Мы не поднимаемся вниз, а спускаемся вверх. Это был не вход, а выход. Ты не чувствуешь разницы между плюсом и минусом, потому что нет больше ни плюса, ни минуса. Нет ни верха, ни низа, ни добра, ни зла. Когда-то люди жили в мире, где было добро и зло. Но затем добро победило зло. Добром стало даже то, что было злом. Или казалось таковым так же, как сейчас кажется добром.

— Но так не бывает, — выдохнул Ванглен, едва не сломав себе ребра.

— Все бывает, — вздохнул женский голос во тьме. — Когда-то люди жили в реальном мире, который бывает, и решали реальные задачи, с плюсами и минусами. Но затем все реальные задачи были решены. Остались лишь выдуманные. Тогда зачем было оставлять реальность реальной? Для выдуманных задач нужен выдуманный мир. Зачем создавать что-то, если можно просто придумать. Когда ты можешь сделать все, важно не что ты делаешь, а чего не делаешь. Бог ничего не делает. Поэтому он и Бог.

Все, что мог, Он уже сделал. А поскольку Он Бог, то мог все, поэтому сделал все. Значит, все возможно. Да и не столь это важно — реален ли реальный мир или нет. Все — только кажется, поэтому реальное вполне может быть нереальным, а нереальное так же реально, как реальное. Реальность у каждого своя. Для тебя — одна. Для меня — совсем другая. Ты думаешь, что ты — это ты, а я — это я. А я думаю по-другому. Быть может, я думаю, что я — это не я.

Женский голос плакал во тьме.

— Это ты, Киллена? — спросил Ванглен, совсем запутавшийся в любовном треугольнике мироздания.

— Называй меня каким хочешь именем. Не ошибешься.

— Почему ты плачешь?

— Плакать или смеяться — какая разница?

— Но тогда почему ты плачешь, а не смеешься?

— Тебе это только кажется. Мы же не люди, чтобы плакать или смеяться. Мы хотим быть людьми, но мы не знаем, как. Мы даже не знаем, что такое быть. Все вокруг не то, чем кажется.

— Я люблю тебя! Это реальность!

— Тебе это только кажется. Быть может, на самом деле ты меня ненавидишь. А если и любишь, то не ты и не меня. Все это не то! Все не то, чем кажется!

Голос рыдал где-то совсем рядом. Ванглен поднялся и шагнул вперед, вытянув в кромешной тьме руки. Внезапно ступени под его ногами кончились и он, не удержавшись, полетел во тьму.

Кима и Ли окружал полный мрак. Ни стены, ни тела больше не светились. От последнего умершего на сетчатке глаз фотона их отделяло бессчетное число бетонных перекрытий и маршей бесконечной лестницы. Но Ким, который видел в черном свете все, вел Ли за собой.

Плесень не светилась, но ее появлялось все больше на стенах. Пол и ступени стали мягкими и ворсистыми. Ноги погружались в этот ворс сначала по щиколотку, затем по колено. Идти становилось все труднее. Плесневая трава росла уже по пояс. Казалось, что она не просто путается под ногами, но вяжет, ощупывает их. Паутинки плесени протягивались через весь коридор, от стены к стене, все гуще и все прочнее. Их приходилось рвать плечом, чтобы двигаться дальше. Ким барахтался в этой паутине. Каждый следующий шаг давался ему тяжелее предыдущего. Он совсем потерял направление и уже не понимал, движется ли он сквозь слипшуюся паутину вдоль коридора или пробивается прямо сквозь стены плесени.

Щупальца и волокна облепили его со всех сторон, и Ким почувствовал, что уже не он продвигается сквозь плесень, а эта густая, вязкая масса проникает в него. И чем больше сил он тратил на борьбу с ней, тем быстрее происходил этот процесс. Сначала у Кима рассосались пальцы. Он все еще чувствовал легкое покалывание в них, даже когда его руки растворились по локти. Затем исчезло то плечо, которым он пробивался сквозь стены. Странное дело, двигаться от этого стало только легче. Ким продолжал шагать вперед, хотя ноги совершенно онемели и он не был уверен, есть ли еще они у него. Сосущее чувство охватило его живот, пробирая до самых кишок, до печени и селезенки. Его позвоночник и ребра стали мягкими. Набитые плесенью легкие давили изнутри, и Киму казалось, что он дышит всей окружающей его массой. У него больше не было ног. Он совершал не шаги, а усилия. Еще усилие — и рассосалось его сердце. После этого все пошло легче. Усилием воли Ким растворил лицо, мешавшее двигаться вперед, и глаза, которые давно стали ему без надобности. Его еще живой мозг врастал в плесень сгустком спутанных мыслей, которые становились все отрешеннее и тоньше. Последней мыслью Кима была чистая мысль о Ли. Обретя свободу, она легко пронзила толщу плесени и вышла наружу.

Конец второй части

Красота донны Молины с возрастом достигла той степени бесстыдного совершенства, когда молчать о ней значило даже больше, чем ее славить, и любой, самый уверенный в себе мужчина в ее обществе начинал чувствовать себя неловко, но не оттого, что ее умопомрачительные прелести возбуждали в нем тайные желания и нескромные мысли, а потому, что через какое-то время всякому начинало казаться, будто он недостаточно явно выказывает их и недостаточно настойчиво старается продемонстрировать свое восхищение этой поразительной женщиной, будто он и не мужчина вовсе, будто он не чилиец. Невнимание к соблазнам донны Молины выглядело сродни непатриатизму. Это походило на государственную измену! Одно лишь подозрение в этом могло погубить мужчину.