На Марию сострадальческим взглядом смотрел отец Донато, который пришел сюда специально, чтобы попытаться спасти девушку, поскольку знал и боялся, что с ней рано или поздно должно произойти нечто подобное и что не только адвокат Абелардо, который преследовал ее с упорством, делавшим ему честь и обнаруживавшим его истинные цели, но и все остальные ее друзья и просто знакомые давно следили за Марией, опасаясь и ожидая от нее чего-то в этом духе, и пришли они в гости к донне Молине в одной лишь надежде не увидеть ничего подобного, и надо же такому случиться, что, как только они собрались все вместе, именно на их глазах, в присутствии стольких непредвзятых свидетелей и произошло то, чего все они так боялись и чему не хотели верить, давно смирившись в душе. Потому-то отец Донато при всей своей нелюбви к светской жизни считал долгом доброго христианина присутствовать здесь, в гуще событий, зная, насколько важным может оказаться свидетельство и голос мудрого пастыря в таком запутанном в самой своей вопиющей простоте случае, хотя и понимал с горечью, что все его усилия бесполезны и что призвание священника в данном случае предписывало ему держать свое милосердие спрятанным поглубже, чтобы стать не только неутомимым преследователем, но и суровым судией девушки столь нелегкого поведения, и весь драматизм ситуации состоял в том, что, находясь здесь, отец Донато превращался в одного из палачей той, которую он так хотел спасти. Отец Донато всегда, как мог, защищал Марию и при каждом удобном случае, включая воскресные проповеди, распространял о девушке самые нелепые слухи, чтобы скрыть от людей то, чего им на самом деле не следовало о ней знать.

На Марию смотрел и архитектор Фарамундо, который, впрочем, всегда смотрел на Марию, если она появлялась в поле его зрения, и смотрел так, что не надо было никаких слов, чтобы разъяснить истинный смысл этого напряженного взгляда, который при виде Марии на самом деле даже несколько смягчался, чем архитектор и выдавал себя с головой, потому что его взгляд становился совсем каменным, когда архитектор Фарамундо смотрел не на Марию, а на донну Молину, или на стул, на который та собиралась присесть, или на любой стул вообще, даже на тот, на который он собирался сесть сам, прежде чем углубиться в размышления над невероятными проектами своих фантастических небоскребов, которые занимали все его мысли, или когда он просто глядел в окно, за которым ему виделось, как его невозможные прожекты скребут небо над Сантьяго, — его взгляд всегда оставался напряженным, и сейчас архитектор встретил Марию этим же раскаленным до черноты, хотя и чуть смягчившимся против его воли взглядом. Небоскребы рушились в его глазах.

На Марию смотрел даже полковник Амадор, который вообще ничего не понимал из того, что вокруг происходит, а что — нет, и не видел в этом никакой разницы, но с чуткостью, присущей каждому чилийцу, чувствовал, что происходит, как всегда, нечто чрезвычайное и что именно Мария — жертва, ключ и разгадка той драмы, которая разворачивается на его старческих, но все еще зорких глазах. И даже Генерал, казалось, смотрел на нее сурово и вопросительно со своего парадного портрета над камином. Все это видели: Мария вошла и даже не покраснела.

И в этот момент все поняли, во всяком случае, всем так показалось, что Мария наконец догадалась, что пропала и что больше ничего не изменится в ее судьбе, а все будет точно таким же, как сейчас, в эту долгую минуту. Ее искренность больше ей не поможет, поскольку, в сущности, ничем не отличается от притворства в глазах людей, которые именно этого от нее и ждут. Ведь если человек желает быть до конца искренним, то он просто обязан притворяться, чтобы не оказаться натуральным интриганом. Но все это отныне стало совершенно бессмысленным. Все вдруг разом, даже не переглянувшись, почувствовали, что Мария поняла, что ни ее искренность, ни ее притворство уже не выручат ее, поскольку каждый из присутствующих несомненно примет как ее искренность, так и самое чистое ее притворство на свой счет или на счет другого в зависимости оттого, ждет ли он проявления ее искренности или ее притворства в отношении себя или кого-то другого в тех нерасторжимых узах почти родственного взаимонепонимания, которое сложилось в их кругу. Все они равно будут верить ей каждый на свой лад, надеясь, что именно его она обманывает своей искренностью и готовностью ко всему, что они могли бы ей сказать, если бы не считали, что все подобные слова лишние и что все, что может быть сказано в подобных случаях, столь банально и само собой разумеется, что не стоит тратить время и силы на то, чтобы все это произносить вслух, что, собственно, и давало Марии возможность всегда идти навстречу любым их желаниям, уступая всем сразу и никому в отдельности. Мария поняла, что даже если сейчас она на их глазах разденется и пройдет по улице голой, то никто из присутствующих не поверит своим глазам, и она останется для всех вне малейшего подозрения.

Они все молчали, давая ей понять со всей присущей им деликатностью, что теперь она может делать все, что угодно, но заставить их думать о себе хуже она не сможет уже никогда и что она вправе ожидать большего участия вот от этого напыщенного Генерала на портрете, чем от них, что, впрочем, само собой разумеется в Чили. Довольно всем этим женихам вертеть ею, как она того хочет! Довольно ей быть невестой их всех, ежеминутно подвергая всех их смертельной опасности самим фактом своего среди них присутствия или отсутствия, неважно. И все вдруг ясно увидели, что она словно бы собралась даже что-то сказать, их молчаливая Мария, во всяком случае, всем так показалось, все были уверены, что именно сейчас с ее уст, наконец, должны сорваться слова какого-то долгожданного признания, но тут все испортил полковник Амадор. Он вдруг громко, с металлическим лязгом чихнул, так что выпученные глаза доктора Уртадо всплыли над газетой, вечно погруженный в свои мысли архитектор Фарамундо бросил грызть карандаши пальцев, адвокат Абелардо чуть не поперхнулся сигарой, отец Донато посуровел, а донна Молина даже слегка взвизгнула и перекрестилась на портрет Генерала, выдав тем самым всю свою всегдашнюю неготовность к афронту со стороны мужчин. Полковник чихнул, словно выстрелил. Звук был звонок, как пощечина.

И Мария так ничего и не сказала, а просто улыбнулась невинной донне Молине, положила приготовленный для подруги сверток с новым платьем на столик у двери, повернулась, ничуть не смутившись тем, что показывает свою спину, и вышла вон. И ничего не произошло. Никто не бросился к окнам, хотя все знали, что там нет никого, кроме Марии, которая идет по улице совершенно одна. Донна Молина зашелестела кульком, вытряхивая из него платье. Полковник Амадор занялся своим покрасневшим, словно надорванным от жестокого чиха носом, а архитектор Фарамундо — пальцами. При виде нового платья донны его глаза затвердели, как смола на морозе. Доктор вернулся к своей газете.

Отец Донато оборотил карающий взор на шелестящую тканью донну. Адвокат принялся яростно грызть сигару, щурясь от едкого дыма. Он смотрел на новое платье донны так, будто прожигал в нем дыры. Один лишь Генерал, казалось, не сводил своих отеческих глаз с двери, за которой скрылась Мария.

Ванглен сидел на ветке дерева. Прямо под его ногами сквозь густую листву просвечивало небо. Его макушка почти касалась земли. Ванглен всегда старался забраться повыше, к самым корням. Здесь ему легче дышалось.

Ванглен сидел на ветке, свесив ноги вверх. Подняв руку книзу, он сорвал с земли травинку, сунул ее в рот и принялся разглядывать облака, плывущие под ногами. Киллены снова не было рядом. Но перед тем как исчезнуть, она все же вывела его на самый верх низа. Дальше он снова должен идти сам. Его бегство от нереальности продолжалось.

Мария шагнула за угол и сразу увидела солдат. Только этого ей сейчас и не хватало! Патруль, да еще усиленный! Впрочем, чего еще было ждать? Ведь она живет почти в центре Сантьяго, в Баррио Беллависта, а это очень неспокойный район, где обитают одни женщины, престарелые врачи да адвокаты. Солдат было четверо. Хорошо еще, что с ними был офицер. Это несколько упорядочивало ситуацию.