Сейчас они оба сидели на бревнышке, и Калина рассказывал о том дне, когда крепость осадили половцы.

— Ты же погиб. Я сам видел, как тебя изрубили,— удивлялся Чурила.

— Рубили, то верно. Да не изрубили. А потом мы с Минеем и еще с двумя воями вынесли из избы Ромила и ушли в степь. Сначала думали идти к Чернигову, но путь нам заградили половцы. Вот и повернули на Киев.

— И Миней с вами? — обрадованно спросил Чурила.

— И Миней. Ромил лежит на Горе. Еще плох, но уже лучше стало. Про крепость мы ему не рассказываем. Вот подлечит его Миней, поставит на ноги, тогда и расскажем... А ты? — Калина обнял монаха за плечо. — Ты-то как?

— Едва ноги унес,— с улыбкой отвечал Чурила.

— А в лавре? Был у игумена?

— Был.

— Значит, в монастырь? — голос у Калины осел.

— Не,— Чурила махнул рукой.— Не берут меня, Калина. Беседовал я с игуменом. Степью, говорит, от тебя пахнет, конским наземом...

— Ну-у! — обрадованно протянул Калина и, топорща бороду, улыбнулся.

— Чему улыбаешься?

— Рад.

— Это отчего же?

— А оттого, что нашего полку прибыло. Нет тебе дороги в монастырь. Только пути и осталось, что в дружину. Хороший из тебя получится вой, Чурила.

— Да уж силенкой господь не обделил,— признался польщенный монах.

— Вот и ладно,— Калина встал.— Пойдем в Гору. А о монастыре ты не убивайся. Грехи и после отмолишь. Все мы под богом ходим...

Над заполненным водой рвом перед входом в детинец был опущен мост на железных цепях толщиною в руку. На мосту стояли стражники. В Гору въезд не всякому дозволен: кого пропустят стражники, а кого и ткнут древком копья в мягкое место. На Горе живет князь со своею дружиной, ходят в Гору на совет бояре.

Калина показал стражникам княжескую печать, чернеца пропустили без проверки. Чернецов на Горе привечали, доступ им был не только в боярские, но и княжеские терема.

— Легко за готовым хлебом на лавке спать,— сказал Чурила, дивясь на добротные избы и церкви Горы. Здесь было не то, что в предместье или на пристапи у берегов Почайны. Богато, привольно устроились бояре на Горе.

— Ромил твой важный человек,— с усмешкой заметил Чурила.— Впервой я на Горе. Гляжу и глазам своим не верю: и откуда такая красотища?

— Холопами рубились терема,— отозвался Калина,— много поту пролито на Горе, много слез.

— У нас во Владимире тож Золотые ворота, Успенский собор не хуже Софийского...

— Знаю, слышал,— сказал Калина.

Не в боярском терему — в избе приютили Ромила. Под потолком, засиженном мухами, лежал воевода на лавке, покрытой лоскутным одеялом. Чурила не сразу узнал его — воевода обмяк, опал с лица, мокрые волосы прилипли ко лбу.

— Встречайте гостя,— сказал Калина, входя в избу.— Чай, не ждали.

В красном углу под образами, тихий и неприметный, сидел Миней.

— Пошли бог гостей — и хозяева сыты,— начал было он и осекся.

— Вот и ладно,— улыбнулся Чурила. Перекрестился на образа.— Рад видеть тебя, Минеюшка, в добром здравии.

— Чурила! — по-заячьи вскрикнул Миней, засуетился, запрыгал вокруг монаха.

От шума, поднятого воем, проснулся Ромил, мутными глазами оглядел вошедших. Калина присел на лавку в ногах у воеводы, поправил одеяло.

— Тяжко?

— Раны заживут. На сердце тоска,— слабым голосом сказал Ромил.— Душа летит к дому. Мнится мне, стряслась у нас беда. Ночью сон нехороший снился.

— А ты не думай об этом. Ты спи, Ромил.

Раненый вопросительно оглядел монаха.

— Что за человек? Чей? Не узнаю...

— Человек свой. Вместе в беду попали, вместе хлебнули лиха,— сказал Калина.

Чурила приблизился к лавке:

— Бери к себе, воевода. Хочу сечись с погаными.

Слова монаха понравились Ромилу, он улыбнулся и одобрительно поглядел на сотника. Лукаво посмеиваясь, Калина на стороны разглаживал бороду.

— С виду ты крепок,— слабым голосом отозвался воевода.— Как думаешь, Калина, возьмем к себе монаха? Монахов у нас нет.

— А отчего бы не взять? Можно и взять. Не из холопов, чай,— боярин не разыскивает...

— И то верно,— подмигивая Чуриле, сразу согласился Калина.

На исходе дня Чурила с сотником отстояли вечерню в Софийском соборе. Служба была торжественная. Свечи и вощаницы на деревянных стержнях освещали смиренные лица молящихся, высокие, расписанные картинами из жизни святых своды собора, украшенные золотом и дорогими каменьями оклады икон. Возле царских врат алтаря высился резной амвон, на котором стоял могучего телосложения дьякон в белых одеждах и читал псалтырь. На митрополите была позолоченная фелонь, колоколом спускавшаяся до самых пят, вокруг шеи обернута епитрахиль, на узком поясе висел ручник... Престол и киворий над престолом сверкали серебром и золотом. Алтарная преграда отливала всеми цветами радуги...