Но спокойно поужинать им не довелось. Не съели еще и половины ухи, как по лесу пошел рык и грохот, а потом послышались стоны.

— Никак, человека поломал косолапый,— прошептал Никитка и, усадив дрожащую Аленку под сосной, нырнул в чащу.

Из темноты раздался его голос:

— Как есть мужик. Эй, сердешный!

В ответ послышалось неясное бормотанье. Потом в круге света, падающего от костра, появился костлявый мужик в длинной, рваной во многих местах рубахе и в полосатых штанах. Мужик был одноглаз, и оттого, наверное, голова его все время сваливалась набок. Борода росла криво и концом своим подворачивалась к шее. Уж очень походил мужик на козла. И походка у него была частая и подпрыгивающая, и голос тонкий и дребезжащий.

— Вот, не задрал чуть,— подтолкнул Никитка мужика к костру.— Спрашиваю: откуда? Молчит. Что в чаще таился? Тож молчит. Должно, лихой человек. В лесу скрываешься — душу невинную загубил?..

Мужик дернулся и единственным глазом уставился на Аленку. Рот его кривился в безуспешных попытках изобразить улыбку. Улыбки не получалось, а губы дрожали, и казалось, что еще немного — и мужик заплачет.

— Послушай-ка,— вдруг обрадовался Никитка и ткнул его ладонью в плечо,— а не из Боровков ли ты?

— Из Боровко-ов,— проблеял мужик и громко икнул.— Аль тоже в Боровки собрался?

Никитка, нахмурившись, промолчал. Сразу раскрываться перед незнакомым человеком он не хотел.

— Тебя как зовут?

— Серка.

— Эко имечко,— сказал Никитка.— Ну да ладно. В Боровки не проведешь?

— В Боровки-то? — прищурился мужик. Теперь, когда беда миновала, когда разговор пошел о житейском, лицо его преобразилось, на губах появилась хитрая ухмылка.

«Не зря сказывали про боровковских,— вспомнил Никитка.— Вона какой Серка. Уж прикидывает, какую бы пользу с меня взять...»

Серка думал, почесывая рукой за ухом и щуря на огонь единственный глаз.

— В Боровки так в Боровки,— сказал он наконец все с той же хитрой ухмылкой.— Чай, Акумка не прибьет...

Он помолчал и добавил:

— Акумка у нас в Боровках за главного. Через него мы и стоим. Не то давно бы прибрал к себе боярин Захария.

— От Захарии ушли, не уйдете от нового хозяина,— сказал Никитка.— Нынче боярин за дочерью отдал Давыдке Заборье. А от Заборья до Боровков не тридцать верст киселя хлебать. Отыщет вас Давыдка...

— Может, и отыщет,— мрачно кивнул Серка.

— Ночью-то не заблудимся?

— А мне хоть глаз завяжи... Я тут каждую травинку знаю.

— С чего же тогда угодил под медведя?

Серка хихикнул:

— Ишь как приметил. Только я тебе вот что скажу: медведь-то не наш был, пришлый. Много бортей у нас разорил, много порушил сот. Беда!.. Выследил я его, да вот недоглядел: умный медведь оказался. Спасибо тебе, человече, спас ты меня от верной смерти.

И Серка поклонился Никитке.

Не нравились Никитке Серкины улыбки. Да что поделать? Без Серки никак ему не добраться до Боровков.

Не обманул одноглазый — дорогу он знал хорошо, по лесу не плутал, шел, будто у себя в огороде, да только не вывел их к Боровкам, а затащил в такую глухомань, что и звезды за деревьями не разглядишь. Затащил, а сам уполз, как уж...

Ударил себя Никитка кулаком по лбу, да поздно:

— Дурак, ну и дурак же я! И как только мог такому хитрому мужику поверить?!

Аленка успокоила его:

— Не ты один. И я уши развесила. Такого надо было за порты держать...

— Хват мужик. Без промашки. Точно — из Боровков...

— Что правда, то правда. Про боровковских такое сказывают: лапти сплел, да и концы схоронил. Знают их у нас в Заборье. Лаптями мужики по всему Ополью торгуют, а бабы, говорят, уж такие ли мастерицы — вкуснее боровковских соленых грибков нигде не отведаешь...

Долго еще бродили Никитка с Аленкой по лесу. Перед рассветом — уж закраина неба порозовела — упали в траву и заснули как мертвые.

А проснулись они от петушиного крика.

Еще бы два шага им ступить — и вышли бы к спрятавшемуся за кустами плетню: Боровки-то были рядом.

3

— А ну-ка, черт козлоногий, сказывай, как гостей в лесу закружил,— встретил Акумка прибежавшего на его зов запыхавшегося Серку.

Ступив в горницу, Серка остолбенел — и не от сурового взгляда старосты, а оттого, что увидел в Акумкиной избе своих давешних попутчиков.

— Что глаз таращишь, держи ответ,— грознее прежнего наседал на него староста.