В сенях стукнула дверца — Давыдка приподнялся, прислушался. Будто чьи-то босые ступни прошлепали по переходу. Не боярыни ли?..

И опять тишина. В тишине слышно, как потрескивают от мороза сухие бревна. Иногда во дворе прозвенит било. Не спят сторожа, ходят вокруг терема, стерегут князев сладкий сон. А от кого?..

Вон — с ростовскими боярами Всеволод теперь душа в душу. Давно ли Добрыня нашептывал на Юрьевичей Мстиславу с Ярополком, делал что хотел; нынче вцепился в руку Всеволода, Валену привез, сватает. Бери, князь, дочь, дорого не возьму.

Коварные мысли подстерегают Давыдку в ночи. О разном думает он, а главного боится, главное гонит от себя как назойливую муху. Не скрылись от Давыдки Всеволодовы страстные взоры, устремленные на жену. Ему ли, простому дружиннику, тягагться с князем?

— Спишь ли?

На выскобленные половицы струился скупой зимний рассвет. Давыдка вздрогнул, сел на лавке, уставил остекленевшие глаза в полумрак ложницы. Белый призрак отделился от стены, проплыл навстречу ему, будто по воздуху.

Холодные руки Евпраксии прикоснулись к его лицу. Боярыня села рядом, обдала чуткие ноздри Давыдки хмельным запахом своего тела.

— Аль не рад?

Словно зверь лапой сдирал кожу с Давыдкиного сердца. За ночь накопившаяся усталость прорвалась глухим стоном. Евпраксия вскрикнула, прыснула от него испуганной кошкой, но он уже крепко стиснул ей запястья рук.

— Пусти!..

Со злорадным торжеством Давыдка ждал — вот-вот хрустнут нежные боярские косточки.

— Изменница,— говорил он, ломая ей руки.— Аль прокисло вино?

— Пусти!..

Неожиданно пальцы Давыдки ослабли — Евпраксия сползла с лавки на пол, запуталась ногами в длинном подоле рубахи, встала. Давыдка не глядел на нее, зубами впился в стиснутые кулаки, пугался собственной силы.

— Холоп,— сказала Евпраксия, отдышавшись.— Был сноп казист, да вымолочен, кажись.

— Уйди,— сдавленным голосом отозвался из темноты Давыдка. Глаза его отливали зеленым огнем.

Евпраксии жутко стало, но она не ушла — снова села на лавку:

— Будем путем говорить...

Давыдка говорить не хотел. Тогда заговорила боярыня — усмешливыми словами утешала и вразумляла мужа, как ребенка.

Давыдка с удивлением прислушивался к ее голосу, не верил своим ушам: да полно, да Евпраксия ли это? Жена ли это его, богом даденная?

— Князь доверчив, прост,— нашептывала Евпраксия и снова сладостно льнула к нему.— Почто бесишься? Смирись... Не о себе, о тебе пекусь — знай... Не хочу быть за холопом — хочу быть за воеводою...

— За холопа шла...

— Шла за лихого дружинника. Нынче Заборье твое, завтра поведешь княжеское войско,— ублажала слух его

Евпраксия.— Я уж словечко замолвлю... Я уж постараюсь...

Воркующий голос ее постепенно стихал, переходил в страстный шепот. Рука скользнула по Давыдкиным кудрям. На этот раз он не отстранился, только вздыхал с ней рядом, как потревоженный лось,— прерывисто и неглубоко.

— Не тревожь себя, доверься мне,— уже совсем осмелев, ворковала Евпраксия и прижималась к плечу его волнующейся мягкой грудью.

С того морозного декабрьского утра будто заиндевело все у Давыдки внутри. И глаза, и улыбку его тронуло холодком. Была зимняя отрешенная ясность. И не женой-обманщицей стала теперь для него Евпраксия. Стала боярыня его сообщницей.

Казалось, взлетел Давыдка на большую высоту и с высоты этой глядел вокруг помудревшим взором. Что ж, нынче воевода, а завтра и сам — боярин.

Однако, став сообщниками, остыли друг к другу Давыдка и Евпраксия. Исчезла в их объятиях прежняя жгучая боль, исчезла тоска, влекущая за сотни верст. Спокойно спали они на одном ложе, спокойно ели, пили, спокойно молились богу...

А жаркая половецкая кровь? Неужто и она остыла в жилах молодой боярыни?!

Думала Евпраксия: «Одним конем всего поля не изъездишь. Спесив Давыдка, а смирится. Не идти же ему супротив молодого князя». Приглядывалась, гадала. В объятиях у Всеволода выпрашивала землю и угодья. Ох и изворотлива стала Евпраксия, ох и хитра! И сдавался пылкий князь ее запретным ласкам, уступал ее страстному шепоту.

А Валена ждала своего часа на подворье у переяславского тысяцкого Егория. Нервничал Добрыня:

— Что-то тянет князь, не засылает сватов. А пора бы уж...

Мечтал Добрыня заполучить за Валеной Владимиро-Суздальское княжество для именитого ростовского боярства.

Но Всеволод не спешил.

И сидела Валена у заиндевелого оконца — ни девка, ни невеста, ни жена.

Зато Давыдке князь щедро пожаловал сотню. «Что впереди, бог весть, а что мое, то мое»,— подумал Давыдка. Низким, поясным поклоном благодарил он Всеволода.