— Оставайтесь у меня. Места у нас всем хватит. Избу новую поставите весной — тогда и переберетесь...

Антонина тоже упрашивала:

— У меня хлеб чистый, квас кислый, ножик острый — отрежем гладко, поедим сладко.

Радовался и маленький Маркуха, узнав, что Никитка с Аленкой остаются у них до будущей весны. Он весело прыгал по избе на одной ноге и припевал:

— Васька-васенок, худой поросенок, ножки трясутся, кишки волокутся...

— Чтоб тебя! — незлобиво шлепал Левонтий его по заду.

От шлепка Маркуха запрыгивал на печь и глядел оттуда веселым бесенком. От Маркухи по всей Левонтиевой избе шел переполох, но Левонтий не любил тишины. Когда он не работал, в избе всегда толпились люди.

— Пиво не пиво, и мед не хвала, а всему голова, что любовь дорога.

Все чаще стал наведываться к Левонтию протопоп Микулица. Степенно сидя за столом и розовея от выпитой браги, он расспрашивал мастера о его житье в Царьграде.

— Дивный это город, соборов в Царьграде тьма, а народ там разный, а все-таки на Руси у нас краше,— обычно заключал свои рассказы Левонтий.

Микулица поглаживал огненно-рыжую окладистую бороду и неторопливо кивал головой. Сильно нажимая на «о», протопоп говорил:

— И конь на свою сторону рвется, а собака огрызется и уйдет...

— Мы — не собаки, мы — люди,— спокойно возражал Левонтий.

Микулица смущенно поправлялся:

— То, мастер, к слову сказано. Ты на меня не сердись.

— Да что ж сердиться-то,— соглашался Левонтий.

Между ним и Микулицей постепенно сложились особые отношения. Сидя за мирной беседой, они походили на давнишних приятелей. Микулица снимал с себя церковное облаченье и оставался в длинной, до колен, белой рубахе. Разговоры вел не духовные. Все больше о жизни, о мирском говорил Микулица. Тосковал он по земле. Нанюхавшись у себя в соборе ладана и жженого воска, он с удовольствием вдыхал в избе у Левонтия аромат духовитого хлеба, исходивший от печи, возле которой чудодействовала распаренная, красная от огня Антонина.

Подолгу засиживался он и в мастерской — то у Левонтия, то у Никитки. Дивился протопоп хитрому их мастерству.

— Вот уж верно: чего нет за шкурой, к шкуре не пришьешь,— говорил он, покачивая головой.

Левонтий соглашался с ним:

— Золото не в золото, не побыв под молотом.

Работал он увлеченно. Работая, ничего не замечал вокруг. Забывал порою и о еде. Если бы не Антонина да Маркуха, так бы целыми днями голодный и ходил.

Заезжал к Левонтию и князь Михалка с женой Февроньей. Князь был тощ и сух; подымаясь на крыльцо, покашливал в кулачок. Февронья тоже не блистала свежестью — толста и неопрятна.

Княгиня в мастерскую заглядывать не стала. В мастерскую вошел только Михалка.

Это понравилось Левонтию, так как не любил он показывать посторонним свою еще не законченную работу. Князь — совсем другое дело. Князь дает каменщиков и деньги; от князя зависит, стоять храму над Клязьмой или так и осесть в Левонтиевой избе еще одной неосуществившейся задумкой.

— Сработано — хоть в ухо вздень,— сказал Михалка, со всех сторон осматривая узорами расписанные камни.— Ежели к весне закончишь, на горошники велю сгонять мужиков.

— До горошников не поспеть,— возразил Левонтий.

— Ну, тогда сам гляди,— помолчав, промолвил Михалка.— Работа твоя мне по душе.

На том и расстались. Обрадованный похвалой князя, Левонтий еще истовее приступил к работе. Если раньше не хватало ему дня, то теперь недоставало и ночи. Не на одну куну спалил он в своей мастерской свеч. Антонина ворчала:

— Скоро все хозяйство на воск переведет. Только и добра в избе, что сучки в бревнах.

Все короче и короче становились дни. Мужики глядели на месяц: куда он рога свои целит? По рогам определяли погоду. Смотрят рога на полночь — быть метелям, а на полдень — будет грязь.

В тот год месяц глядел рогами на полдень, и дожди лили две недели, не переставая. Дороги раскисли, избы утонули в лужах, с крытых березовой корой кровель стекали реки воды.

Однако под самые льняницы разъяснило. И стали такие сухие и солнечные дни, как в бабье лето. Ночи тоже были прозрачные и звездные. В такие ночи, устав от работы, Левонтий часто выходил на крыльцо подышать свежим воздухом. Услышав скрип половиц под ногами деда, Маркуха съезжал с печи и тоже выскакивал на всход. Левонтий сажал его себе на колени и показывал на небо.

— Вот это Чигирь-звезда,— говорил он.— А эта звезда Сажар. Сажар-звезда благоприятствует охотникам отыскивать зверей.

Но интереснее всего Левонтий рассказывал про Девичьи зори, про три маленькие звездочки подле самого Становища. И рассказ этот маленький Маркуха помнил почти наизусть.

— А падающая звездочка,— говорил Левонтий,— называется Белым путем. Это блуждают по небу проклятые люди; они сгоняются с места на место до тех пор, пока будут прощены...

Хорошо сидеть на коленях у Левонтия, но у деда дела. Камнесечец уходит, и маленький Маркуха сам еще долго глядит на звезды, пока не почувствует холод, а глаза не начнет смежать сладкая дрема. Тогда он возвращается в избу и забивается в свой любимый угол на печи под теплую, кисло пахнущую овчину.