Шрифт:
— Кто там? — раздается снизу молодой мужской голос.
— Гришу кликни.
— Дядя Гриша, к тебе!
Снова раздается смех. Вытирая рот рукавом и сладко морщась, к лестнице идет человек в замасленном комбинезоне. Он поднимает голову:
— Ты, Трофим?
— Я. Слышь-ко, Гриша! Дай ему угля. — И Трофим Яковлевич указывает на меня.
Тот мычит неопределенно.
— Мама рада! — слышим мы снизу. — Папа рад! — И снова женский смех. — Я не пью денатурат! — Смех сильнее. — Я не пью денатурат, я коплю на аппарат. — Слышно чмоканье. — Я коплю на аппарат. Очень нужен аппарат — очищать денатурат!
К хихиканью присоединяется еще один женский голос.
— И я! И я! — Вслед за этими словами снова чмоканье.
— Кто? — спрашивает Трофим Яковлевич.
— А, патрули… Их с кухни-то — того… Авессалом выгнал… — Дядя Гриша счастливо улыбается и икает. — Щас, милый, дам, не бойся!
Он исчезает и через несколько минут возвращается со старой солдатской шапкой, наполненной углем.
— Спасибо!
И я, взяв шапку, выхожу вместе с Трофимом Яковлевичем.
Он протягивает мне руку.
— Ну, прощай.
— Спасибо вам!
Он внимательно смотрит на меня.
— Слышь-ко… Скажи вот мне, правда ли то, что ты читал про портрет-то?
— Правда. Но только это — художественная правда. А на самом деле, я думаю, этого не было.
— Так… — Он говорит так тихо, что я его едва слышу. — А что же… и все так-то вот написал он, этот писатель?
— Как?
— Ну так… Как правду?
— Да, все.
— Вот кто бы написал про нашу-то жизнь? А теперь, что же, нет таких писателей?
— Не знаю.
Мы подходим к воротам.
— Приходи, сынок.
— Да. До свидания.
XXXV
Улица пустынна. Совсем темно. Какой-то шорох. Я напрягаю зрение. Неясный силуэт шевелится в арке дома напротив меня. Мы оба молчим.
— Кто ты? — слышу я испуганный женский шепот.
— Мальчик.
В ответ доносится вздох облегчения. Фигура появляется из-под арки, я тоже выхожу и вижу пожилую женщину, держащую под мышкой что-то большое.
— Ты куда, мальчик?
— На улицу Льва Толстого.
— А я — на Крымскую. Пойдем вместе?
— Хорошо.
— Раньше хоть патрули были, — бормочет женщина. — А теперь ни милиции, ни патрулей.
Я разглядел: она несет четыре длинные ножки от стола.
— Тише, смотрите!
Она ахает, и мы замираем. Из темного подъезда осторожно высовывается чья-то голова.
— Граждане, вы куда? — слышим мы старческий голос.
— На Крымскую, — отвечаю я.
— Я с вами.
И мы идем вместе. Месяц, показавшийся из-за туч, освещает все слабым светом. Теперь я вижу своих спутников: женщину, распухшую от голода, с измученным лицом, закутанную в бархатную шубу, и старика в золотом пенсне, в барашковой шапке.
Вдруг до нас доносится крик и внезапно обрывается. Мои спутники дрожат, да и сам я…
— Быстро! — командую я и, почему-то пригибаясь, бегу к дому, с верхней площадки которого, из окна, видна вся улица.
Вот холодный подъезд с оторванной дверью. Стараясь не шуметь, мы поднимаемся на последний этаж. Я высовываю голову из окна и вижу в конце улицы, на углу, темные фигуры нескольких людей. Они сгрудились, и трудно понять, что они там делают… В центре, на земле, сидит человек. Он без шапки. Один из стоящих нагибается и берет его за воротник. Человек на земле стонет — довольно громко, даже до нас доносится — и, получив пинок в спину, поднимает руки вверх. С него снимают пальто… Минута — и оно уже на одном из обступивших его…
Вот жертва стоит на четвереньках и шарит перед собой руками, а четыре фигуры удаляются медленным размеренным шагом. Я слышу их негромкие голоса, но разобрать, что они говорят, не могу. Внезапно слышится звук отворяемой форточки. Четверо останавливаются. Знакомое ругательство. Один нагибается, шарит в снегу. Нашел. Он подбегает к окну, из форточки которого доносятся какие-то звуки, размахивается… Звон разбитого стекла… Осколки сыплются наружу, а те четверо спокойно уходят — как будто гуляют.
— Пошли! — шепчу я своим спутникам и сбегаю с лестницы.
Они, ахая и стеная, спускаются следом.
Подойдя к раздетому, мы видим, что он ползает по снегу, приговаривая:
— Очки… очки… и карточки… и пальто… и шапка… и бумаги…
— Вставайте! Вставайте! — говорю я ему. — И пойдемте с нами!
— Никуда я не пойду! — со злобой отвечает он. — Пока мне не найдут мои очки! Куда я пойду без очков?!
— Придурок!
Я оглядываю все кругом, нахожу его разбитые очки, нагибаюсь и подаю ему.