— Кастор! — говорит он мне хрипло, заметив мой взгляд. — Пощупай!

Я протягиваю руку и, сняв варежку, щупаю шелковистый материал, который кажется мне теплым.

— В девятьсот четвертом куплено! Вот сколько! — Он надевает шапку и, строго взглянув на меня маленькими глазками в морщинистых веках, неодобрительно спрашивает: — А в церкви зачем был?

Я пожимаю плечами.

— Из любопытства вы все ходите, — бурчит он. — Не пускать бы вас, да Бог не велит…

Он спускается с лестницы, достает из кармана несколько мелких монет и подает их первому попавшему нищему.

— На всех! — строго и громко говорит он и, выйдя на свободное от народа место, снова снимает свою лисью шапку и, медленно кланяясь, крестится на купола церкви, высоко задирая голову.

Я спускаюсь за ним. Нищие окружают и меня, но, поняв сразу же, что мне им дать нечего, отходят.

— Не троньте, дедушка! — слышу я знакомый голос.

Маленькая фигурка стоит перед стариком. А тот держит в руках кусочек бумаги и что-то зло бурчит. Любопытные женщины уже окружили их.

— Ишь, подлец, что задумал! — шипит старик и хватает человечка за ухо.

— Простите! — пищит малыш, поднимаясь на цыпочки. И я узнаю Большетелова.

Знакомая волна ненависти, как какое-то большое облако, надвигается на меня. Судорожно глотая слюну, подбегаю к ним. Моя слабость пропадает. Большетелов уже получил затрещину, его шапка валяется на снегу, по маленькому лицу текут слезы.

— Док у мент! — хрипит дед. — Док у мент у тебя есть? Пащенок! Шпиён проклятый!

И он снова замахивается.

— Не троньте его! — громко вмешиваюсь я.

— А ты молчи, паразит! — слышу в ответ.

Женщина охают.

— Как не стыдно, — слышу я неуверенный голос, — при храме… бить ребенка!

— Курицы! — шипит дед. — А ну отсюда!

Он грозно оборачивается, и женщины пятятся. Я осматриваюсь — милиции нет.

— Сволочь! — шипит дед, не отпуская ухо Большетелова. — Сволочь! Шпиён немецкий! Кто тебя научил? А? Отвечай!

— Да что он сделал? — Я пытаюсь отвлечь старика.

— Молчи! — коротко рявкает дед. — Не твое дело! — И собирается спрятать бумагу, отобранную у Большетелова, в карман. — В милицию тебя сдам, оборванец! Тоже мне… художник нашелся! Шпиён!

В этот момент, посвечивая пучками света из щелей маскировочных фар и шурша по снегу шинами, в раскрытых воротах появляется длинная черная машина, блестящая лаком. Мы все пятимся, а дед ахает, отпускает ухо Большетелова и, забыв обо всем на свете, мигом стаскивает с головы шапку. Смятая бумага, отпущенная им, летит на снег.

Толпа, толкая нас, кидается с каким-то оханьем и стоном к машине, которая, кренясь на сугробах, медленно едет по двору. В ее окнах виден шофер и рядом с ним молодой человек. Повернувшись назад, он что-то говорит в темноту. И из этой темноты, из-за занавесок появляется белая призрачная рука, держащая посох, увенчанный сверкающим наконечником. Машина у крыльца. Следом за ней во двор въезжает еще одна. Дверцы распахиваются.

— Господа! Это одна из старинных русских церквей, особо чтимая нашим народом в дни тяжелых испытаний, — произносит четко молодой человек в черном монашеском одеянии по-английски. Он обращается к сверкающим улыбками высоким людям в легких светлых пальто, которые вышли из второй машины. Мы смотрим на них, как на чудо. Все они в светлых выглаженных брюках и лакированных ботинках, утопающих в нашем снегу.

Дыша как можно тише, прижавшись ко мне, Большетелов широко открытыми глазами смотрит на эту картину.

Появляются фотоаппараты. Вспышки — одна за другой — освещают церковный двор, и нас с Большетеловым, и старика с разинутым ртом, и толпу женщин, и первую машину, дверцы которой именно в этот миг открывает, выбежав с непокрытой головой, молодой человек, похожий на офицера без формы.

Разом снова растягиваются в улыбке лица иностранцев, и — прежде чем вспыхивает свет их фотоаппаратов — мы видим, как из дверей машины, из темноты кабины перед почтительно согнувшим голову молодым человеком появляется нога в блестящем ботинке, накрытая сверху темной полой рясы, потом — посох, потом — белая рука, которая, подобно руке дамы, ложится на локоть молодого человека, вторая белая рука ставит посох на снег, блестят какие-то значки и цепочки на груди — и из машины выходит высокое духовное лицо…

Снова сверкают вспышки, духовное лицо, блестя выпуклыми стеклами очков, крестит воздух. И впереди стоящие женщины становятся на колени прямо в снег. Большетелов, не отрываясь, смотрит на все происходящее, держа свой измятый рисунок, поднятый им со снега.

Вот над головой высокого духовного лица появляется зонтик, его держит шустрый молодой человек, похожий на первого, и они идут к церкви, где другие молодые люди, оттерев народ в сторону, расчистили широкий проход к двери, из которой — под вздох Большетелова — раскатывается двумя женщинами в черном красный пушистый ковер.