— Спасибо! Это — маме и брату!

Он пожимает мне руку, а потом гладит по голове.

— Знаешь, — хрипит Трофим Яковлевич, — неохота мне что-то говорить сегодня… Тошно, брат! Я сейчас дам тебе угля и пойду лягу. А ты… вот что сделай. Церковь у вас есть?

— Да.

— Пойди, брат… Вот тебе трешка. — Он подает мне три рубля. — Будешь мимо идти, зайди, дай какой-нибудь бабке, пусть поставит свечку.

— Кому?

— Знаешь, этому… мученику моему… Трофиму.

— Хорошо, — шепчу я.

Громкий хохот раздается из дверей уборной. Трофим Яковлевич толчком костыля открывает дверь. Она отлетает к стене, и он, шагнув вперед, держит ее локтем; я прохожу за ним. Клубы дыма висят в воздухе, слышен все тот же громовый хохот. Когда он немного затихает, слова рассказчика, невидимого из-за клубов дыма, долетают до нас.

— …он и приносит эти портки Макаровой… — Снова хохот. Дверь с треском захлопывается за нами, голос продолжает. — Твои, говорит, портки? — «Нет, не мои!» И еще, говорят, пощупала их… — Хохот, — «А откуда они у тебя, Гриша?» — А тот и брякни, что, мол, у себя в котельной нашел. На диване! — Хохот. — Макарова так и подпрыгнула, даже жевать перестала! — Хохот.

Трофим Яковлевич шарит за дверью среди ведер и тряпок и достает оттуда тряпку, в которой, как я понимаю, завернут уголь.

— …ну вот, она ему и говорит, ты, Гриша, с ума сошел! Обиделась! Я, говорит, в котельную-то даже не хожу! Я — девушка! — Хохот.

Кто-то просто погибает от смеха, но кто — в дыму разобрать трудно.

— Ну вот! Сказала она ему это, а сама так со штанами и стоит. Куда, спрашивает, мне их нести-то? А тут, на беду, наш Авессалом появился. Что вы, говорит, Григорий Панфилович, тут делаете? Что это? А, портки, говорит, нашел. — Хохот. — «Чьи?» — «А, женские». — «Зачем же вы здесь с ними?» — А хозяйку, говорит, ищу… портков этих. Тот и давай орать: «Да неужели ты не понимаешь, что делаешь?!» А тут еще Макарова возьми и брякни: они, говорит и показывает на Гришу, обесчестить меня хотели! «Что??? — орет Авессалом. — Как обесчестить?! Кто?!» — «Он!» — И тыкает в Гришу-то. Я, говорит, девушка, а он… «Что он?!» — орет Авессалом. — «А он меня этими портками попрекает. Не твои ли, говорит». — «И это вы называете обесчестить?» — «Да!» — говорит Макарова…

В этот момент дверь уборной отворяется, в ней появляется со своей неизменной улыбкой товарищ Середа. И, как по волшебству, становится тихо.

Он закрывает за собой дверь и обводит всех веселым взглядом.

— Почему так тихо?

— Тебя уважаем!

— Зачем же так? — укоризненно спрашивает Середа, неуверенно делая шаг к унитазу. — Слышали, что на фронте-то? Радость-то какая!

Молчание.

— Скоро их всех! — И он делает в воздухе энергичный жест рукой. — Добивать их, сволочей, будут!

Как толсты его зад и спина!

Молчание.

Он оправляет пижаму, отходит от унитаза и с улыбкой добавляет:

— Вот поправитесь — и добьем этих гадов! — Он хихикает. — Я тоже… мечтал морячком стать!

— А ты не мечтай! Мы тебя с собой возьмем, и твоя светлая мечта сбудется! — спокойно произносит один из моряков. — Ты у нас знамя понесешь впереди всех! Как в кино будет!

Улыбка сбегает с лица товарища Середы.

— Зачем же так? Я ведь вам ничего не сделал!

— А сделал бы, давно бы в гробу был!

— Вы забываетесь! — тихо и зловеще, не глядя ни на кого, говорит Середа.

— Ваня! Дай ему понюхать! Если он не мечтатель, может, ученый?

И я ахаю. Гигант без ноги окунает свой костыль в унитаз и, вытащив его оттуда, протягивает мокрый конец с черной резинкой к побелевшему лицу товарища Середы. И так держит его какое-то время у самого его носа.

— Пахнет?

Я слышу сочный плевок, оборачиваюсь: один из раненых, плюнув на окурок, бросает его под ноги Середе и, весело и зло улыбнувшись, издает громкий позорный звук.

— Марш для тебя, сука!

Пятясь спиной, Середа открывает дверь уборной и исчезает.

— Эх, люди! — мрачно говорит Трофим Яковлевич. — Звери! — И, вздохнув, добавляет: — Пошли!

Когда мы выходим из уборной, за нами раздаются возбужденные голоса.

— Трофим Яковлевич?

— Что, сынок?

— Что такое «самоварчик»?

— Раненые такие… что выжили… без рук, без ног. Их и называют «самоварчики». Их носят так… в мешках таких… петля сделана и дыра внизу.

— И у вас есть такие?

— Помнишь безногого? Что орал «жить не буду»?

— Да.

— Так вот, его и положили в палату к «самоварчикам». Их четверо.

— А что же потом с ними? Куда их?

— Не знаю, сынок. Говорят, в дом инвалидов… Там жить будут…

Мы идем к выходу, и на лестничной площадке я вижу… Славика!

С тех пор, как произошла сцена с Тимме и Чернетичем, он не здоровается со мной. Прищурившись, он наблюдает, как мы с Трофимом Яковлевичем спускаемся с лестницы. И вдруг Макарова перестает жевать и преграждает нам путь, растопыривая локти.