Шрифт:
Ты видел эту бесконечную очередь на набережной, оцепленный город, радостные лица по случаю того, что мы наконец стали единой цивилизацией? Везде по всем каналам телевидения показывают народный энтузиазм. Даже мертвые стоят в очереди, хотя для них поклонение святыне необязательно. Они сами по себе мощи. Но они стоят. Если я пойду, что подумают обо мне? Кто подумает? Подумают, что я переродился, я предал себя? Что из того, что я поцелую серебряную, украшенную ценными камнями шкатулку величиной с гроб? Все целуют, и я поцелую. А если Катя откажется? Если семья не пойдет? Я там на ветру буду стоять в толпе в полном одиночестве. Я пойду… ну, подумаешь… Конечно, это присяга на верность…. Всему тому, что я ненавижу… У меня есть выбор? Категория Б. Подлая буква Б. Нет, лучше я буду А.
В кабинет вошла Катя.
– Отказали в пропуске, – усмехнулся я.
– Я так и знала.
– Да.
– Что «да»?
– Ничего.
– Ты хочешь пойти?
– А ты?
– Во-первых, я замерзну…
– Там автобусы, – отозвалась Стелла.
– Ладно, Стелла, дайте нам…
Стелла вскочила и вышла из кабинета. Катя проводила ее взглядом:
– Откуда у нее такие туфли на каблуках?
– Не знаю.
– Зато я знаю: ты подарил!
Вспышка ревности дала мне передышку. Она не хочет идти! Что делать? Лизавета тут же узнает. Стелла донесет.
Двойной агент.
– Она купила в Морге.
Так мы называли мертвецкие распределители, похожие на советские «Березки».
– Хочешь, она тебе купит такие же?
– И мы будем ходить в одинаковых! Прекрасная идея!
– Ну, почему в одинаковых? Наверное, там есть разные.
– Я не хочу ходить в морговских туфлях! – Ну, хорошо!
– Ты собрался идти в этот цирк дикарей?
– Я еще не решил.
– Если ты пойдешь, я перееду к маме! – Она уже поклонилась святыне?
– Какая разница! Она – простушка!
– Ну, вот… Она теперь категория А. А ты будешь Б. Она на тебя будет поплевывать сверху вниз.
Моя аргументация произвела на Зяблика плохое впечатление.
– В подполье есть люди, которые вышибут мертвяков… Мы поднимем восстание.
– И ты думаешь, что Акимуд не знает о подполье? Ему же нужны люди зла, он обеспечивает свободную в олю…
– Он не догадывается о масштабах сопротивления.
– Он знает всё.
– Но ведь ты сам говорил мне, что здесь, на Земле, он допускает для себя самоограничение… Помнишь, ты говорил об избиении младенцев…
– Святыня в городе еще неделю… Есть хочется! Что у нас на обед?
– Макароны по-флотски!
– Супер!
Мы пошли есть макароны по-флотски. А если бы прислали пропуск? Куда бы я делся? Так ведь не прислали…
Эта была не царская охота. Это сбеленились нацики – словечко Бенкендорфа. Стремясь помочь своему брату, я ускакал на самый верх, променял свою свободу на государственную защиту. Там, наверху, цинизм складывался в бочки, складировался. Он был продуктом умственного отчаяния, они сами смеялись над своим кровавым режимом.
Верхи держали круговую оборону. К ним поступала противоречивая и вместе с тем в своей противоречивости верная информация о положении дел. Они перестали считать трупы и отвлекаться на мелочи, они разлагались. Но их расчет превратить режим в обменный пункт был близоруким. Деньги не играли той роли у нас в стране, как в их элитах. Возникла новая сочная гниль – и эта гниль порядка и очищения погналась за мной, наматывая мне покамест виртуальные сроки и одаривая самой живой ненавистью. Мы просчитались: мы думали, что родной застенок – последняя станция нашего падения, а оказалось, что они открыли путь в будущее, которое сожрет и нас, и их. Мы становились невольными союзниками.
– Это не телефонный разговор!
Вернувшись из-за границы, мой старый друг Николай захотел заглянуть ко мне. Он перешел на сторону мертвых из идейных соображений, как историк, желая понять смысл Вселенной.
– У меня собран материал на докторскую!
Столкнувшись с ежедневным кошмаром, он предпочел возглавить новостные программы главного канала, чем прятаться по углам, нашел объяснение кошмару, а затем отменил кошмар как тему. Мне он говорил по секрету, что, если бы назначили не его, а другого, ситуация была бы хуже. Он оглядел мой Деревянный дом:
– Ты живешь как принц! И при этом все критикуешь! А еще говорят, что у нас нет свободы!
– Ты был в Европе? – спросил я. – Что они пишут о нас?
– Они не понимают наш великий проект. Они попрежнему считают, что наши ожившие отцы – это ставленники спецслужб. Мой отец, кстати сказать, вернулся домой!
– Поздравляю!
– Ты не представляешь себе, как опустилась хваленая Европа! – воскликнул Николай. – Мы ругаем себя, но там!.. Мы пошли с Машей в Париже в оперу на премьеру. Приоделись, естественно, но публика пришла вся в черных куртках и джинсах… В чреве Парижа, то есть в парижском метро, – Африка. Конец света! В Италии – коррупция, забастовки. Мы с облегчением вернулись назад. Вот тебе письмецо. Только не говори никому, что я тебе что-то передал. Береженого бог бережет. Я помчался готовиться к эфиру!