– Это другие Акимуды.

– Я… Это эмиграция?

– Это – последняя его просьба… Считай, что приказ.

В небе есть государство с одним-единственным светофором. Это не значит, что другие светофоры там разбиты, хотя такое могло случиться, раз это небесное государство когда-то прошло через социалистическую революцию, которая не любит светофоров. Но не случилось: просто других светофоров не было никогда. Правда, я слышал, что скоро будет второй светофор, хотя пока неизвестно, куда его вешать.

По утрам один-единственный светофор зажигает полногрудая креолка со следами матриархата и попутной полигамии на лице, а ветер с небесного океана его задувает ночью. Светофор висит на центральной площади, его свет отражается в окнах сувенирных лавок, по которым бродят толпы погибших молодоженов. В близлежащих кафе тоже засели молодожены, слетевшиеся сюда поесть мороженое и расправить крылья. Странно, но это так: здесь, в отстойнике полигамного счастья, водятся моногамные стаи: веснушчатые британские молодожены из аристократических семейств, американские простаки с надписью на рюкзаках «just married», австралийские провинциалы, парижане, японцы, шейхи, а также наши родные морды банкирского, крупночи нов ничьего и бандитского окраса. Молодожены с отшибленной памятью, забыв семейные истории об ужасах моногамии, беспечно перелетают с острова на остров, курлыкают, ловят рыбу. В календаре этого государства каждый месяц зовется медовым. Это и есть Акимудские острова.

О том, что на Акимудах паломничество молодоженов – рутина, свидетельствует графа во въездной анкете. Такого я еще не видел – в ответ на вопрос, чем вы заслужили блаженство, вы честно ставите крест напротив причины поездки: погиб, разбился, безвременно ушел из жизни во время honey moon.

Посрывав с себя в скромном VIP-зале земные одежды, мы с Катей с некоторым смущением, порою свойственным русским людям, признались акимудским властям в интимной подоплеке своего визита. Но Акимуды имели на меня свои виды. Они хотели видеть меня в качестве русского писателя. А русский писатель, оказавшись на Акимудах, послушно углубляется в философские переживания. Уже на подлете к столичному острову, видя, как мы садимся в розовую воду океана перед восходом солнца, созерцая рождающиеся на глазах зеленые горы тропических кущ, он думает:

– Это – оно?..

Будь тот писатель новичком, его вопрос мог бы показаться телячьим восторгом, на который он сам себя и настраивал, но, поскольку метафизические отступления были приоритетами его исканий, он спросил себя:

– А что такое рай?

Пушкин в похотливых письмах к Анне Керн пишет, что он не может представить себе ее мужа – точно так же, как рай. Кто – как, но в «Божественной комедии» я всегда спотыкался на последней части книги. «Рай» стал для меня непреодолимым препятствием. С легкостью входишь в «Ад», чувствуешь себя как дома, увлекаешься с трастями и преступлениями, поражает общая живоп исность картины, радуешься головокружительным виражам преисподней и охотно прощаешь автору флорентийскую субъективность оценок, живую ненависть к порокам.

Вторую часть – «Чистилище» – пьешь, как холодный чай: освежает, но это не русский напиток. А с «Раем» начинаются проблемы. Слова сияют, блестят, как паркет, а воздух становится все более разреженным. Тянет отложить книгу.

И это не только с дантовским «Раем». Любое описание рая, будь то в Библии или в Коране, напоминает картины Пиросмани или Анри Руссо. Прекрасное стоячее болото. Ничто не шевелится. На часах безвременье. Газета The Timeless, главный печатный орган небесного рая, несовместима с человеческой породой. Все плоско и скучно. Суконные отчеты о встречах в верхах, восточные обещания вина, пищи, вечного гарема – в пользу бедных.

С другой стороны, мистические представления о рае, рожденные откровениями или умом, полны блаженства, не имеющего к тебе непосредственного отношения, и потому не греют душу, если она хранит земные воспоминания. В аду жарят нас, и никого другого. В чистилище, даже если православным там делать нечего, мы находимся в зале ожидания, и это наше личное ожидание: мы ждем своего часа, чтобы протиснуть себя в рай, как трудный шар – в лузу… Рай беспредметен, несмотря на подробности. Не этим ли объясняется недостаточное влечение человека к раю? Не в этом ли причина, что, несмотря на обещание вечного блаженства, несовершенный человек, создавший в своем воображении картину несовершенного рая, тормозит на путях своего спасения?

Идея рая слабее воспаленных желаний человека, в ней не хватает главного блюда земной достоверности: мяса с кровью. Там не курят, а здоровый райский секс, мечта земного сексолога, лишен побед и конкуренции. Как низовой уровень рая с апельсинами и виноградом, так и высокий полет мистиков не убедительны еще и потому, что картина рая с течением времени устаревает так же, как переводы древних текстов, и в нашем распоряжении остается блеклый жезл.

А вот о земном рае у каждого есть свое, ухоженное воображением, понятие. Кого ни спроси, любой нарисует картину земного рая. В отличие от небесного, земной рай – это скорее видеоряд, чем фотография. В нем что-то непрерывно движется. Там пляжи белого песка, похожего на тертый арахис. Там море наступает на арахис и легко стекает с него прозрачной, чуть подкрашенной слюдой. Там рычат тигры и танцуют канкан обезьяны. Но на Акимудах нет ни одной обезьяны – их сюда не завезли. В земном раю – интрига прелести и соблазна, похоти и познания. Однако сама активность земного рая вступает в противоречие с идеей бессмертия. Адам и Ева живут в раю. Живут – значит меняются, наращивают опыт, эволюционируют. Им даже не нужен змей, чтобы задаться вопросом о цели своего существования.

Акимудцы уверены, что Адам и Ева обитают среди них, а сам рай разделен на сотню островов. Но скорее распалось на сотню разных мнений наше собственное представление о путях Адама и Евы.

Мы склонны представлять райские кущи в ореоле средневековой теологии. Но Фома Аквинский – большой выдумщик. То же самое – Данте. Все проще. Все гораздо проще. Хотя для медового месяца рай исчерпывающе хорош. Не стоит придираться. Бог – демократ. Разочарованный демократ.