– Вы мне позволите взять письмо? – спросил Костенко. – Я вам верну его попозже.

– Расписку оставите?

– Если вы не верите слову, тогда мы оформим изъятие вещественного доказательства. Это – хуже. Долго придется ждать, пока вернем, формалистики больше, мы в этом деле бо-ольшие доки.

Цыпкин покачал головой:

– Все ее костят, а она жива-живехонька, прямо даже смешно от вас это слышать.

– Почему именно от меня – смешно?

– Говорят – начальник вы…

– По-моему, начальники сейчас побольше вас критикуют многое, только им, начальникам, с рутиной бороться сложнее – с вас спрос, увы, не так велик: рабочий человек свои права знает… С обязанностями, правда, не всегда знаком…

– Упрек понимаю, – ответил Цыпкин. – Крикунов среди нашего брата хватает.

– Гринька-то, сиречь Милинко, тоже бранился? Или в словесах был аккуратен?

– У него в глазах слова. Ты говоришь, а он тебя не только слушает, но и поправляет, не только поправляет, но и вроде б подсказывает. Вы им интересуетесь, оттого что он с Иваном переписывается?

– Отнюдь. Пусть себе переписывается… Меня интересует, отчего он уехал в отпуск и не вернулся? Ни профсоюзный билет не забрал, ни трудовую книжку, ни вещи свои. В Коканде его адрес знаете?

– Так он же мне не писал…

Костенко повертел в руках письмо, точно зафиксировал дату на штемпеле, спросил:

– А Петрова вместе с Милинко уехала?

– Какая еще Петрова?

– Подруга его…

– Не было у него никакой подруги. Сыч, он и есть сыч. Ружье да лодка – вот его подруги. Как уйдет на два месяца в тайгу, так мы все потом до зимы и семгу едим, и вяленое мясо.

– Он с Минчаковым вдвоем промышлял?

– С кем?

– С Минчаковым?

– Не слыхал о таком… Я ж говорю – сыч, он всегда с а м. Есть такие люди, которые сами по себе. Гриша – такой.

– Хороший человек?

Цыпкин снова пожал плечами:

– Хороший. Ни на кого телег не писал, не завидовал, не болтал лишнего.

– Ну а если на трассе у кого поломка – остановится?

Цыпкин вдруг поднял глаза на Костенко, и лоб его собрало морщинами:

– А почему он должен терять заработок?

– Потому, что вы назвали его «хорошим человеком». Вы б остановились?

– Это вы философию начинаете.

– Философия сложней, Цыпкин. Вот вы, лично вы, могли бы проехать мимо товарища, у которого поломка?

– Как же я остановлюсь, когда у меня пассажир сидит?

– Вдвоем с пассажиром быстрее б и помогли.

– Вы христову политграмоту не проводите, не надо, тут детей нет.

– Вы так задиристо говорите оттого, что я попал в точку: Милинко никогда не останавливался, он проезжал мимо, разве нет? Не злитесь. Вы не на меня и не на Милинко сейчас злитесь, вы на себя в досаде. Мы ведь Милинко в убийстве подозреваем, про трупик-то небось разрубленный слыхали?

– Слыхал, – ответил Цыпкин и вдруг явственно вспомнил, как однажды Милинко – было это накануне Нового года, ночью – рубил топором мороженое мясо.

– Отчего задумались?

– Да так…

– Захотите что рассказать – загляните к майору Жукову в угро…

– Было б чего рассказывать.

– Про хорошего человека всегда есть что рассказать…

– Ну и нет! Мы про дрянь – от всего нашего сердца, все вывернем, с-под ногтей грязь выколупаем, а хорошие – они и есть хорошие, чего их трогать, и так – наперечет.

– Меланхолия вас одолела. Плохо. Милинко, кстати, пил?

– Рюмашку. Пригубит – и все.

– Это как – «пригубит»?

– А разве непонятно?

– Непонятно. Можно сделать глоток и передать другу, можно отставить рюмку, сделав глоток, а можно выпить рюмку маленькими глотками, не закусывая…

– Вот я про это и говорю.

– Маленькими глотками, без закуси? – уточнил Костенко.

Цыпкин хмуро улыбнулся:

– Без закуси, это точно.

– Так у нас редко пьют…

– А вообще-то – да, он пил водку странно, будто смаковал…

– Топор у него был какой?

– Топорик – чудо, им бриться можно, в руке лежал что надо.

– Наш?

– Нет. Заграничный. У кого-то из моряков, видать, подфарцевал.

– А карабин?

– На такие вопросы я не отвечаю, – отрезал Цыпкин.

– Вы уже ответили. Если у Милинко карабина не было, вы б так и сказали. Тем более что мы имеем данные из отделения милиции.

– Чего ж тогда спрашиваете?

– Потому что вы помните, как он разбирал карабин и в чем возил его в тайгу, – ответил Костенко.

– У него красивый ящик, алюминиевый, внутри с поролоном, а сверху вроде б пробка, чтоб не утонул, если лодка на пороге перевернется… Карабинчик-то у него именной, с фронта, на планочке все честь честью сгравировано…