Шрифт:
– Да что вы?! Уж такая нежная, такая голубушка…
– Покажите ее фото, – сказал Урузбаев, – а то еще чужому человеку письмо оставлю…
– Пожалуйста, – ответила старушка, поднялась с кресла, стоявшего возле окна, проковыляла к комоду, открыла ящик, достала альбом, протянула капитану. – Вот смотрите. Вы, кстати, откуда?
– Мой брат в Магаране с нею работал, она по приискам, а он ревизором… Где ж ее фото, матушка? Тут одни старухи…
– Какие ж старухи? – обиделась Клавдия Евгеньевна. – Вы смотрите пятую страницу. Вначале мы, сестры, потом наши мужья-покойники, а уж после – лапонька и внук Ирочки, Гоша…
Урузбаев протянул старушке альбом: все фотографии Петровой были аккуратно вынуты, все до одной.
– Боже мой! – всплеснула руками старушка. – Да как же так?!
– Вы из комнаты выходили, когда племянница к вам заезжала?
– Конечно! То на кухню, то к Заире – взять тмин, я ж пирог пекла, то в лавку, за лимонадом… Боже ты мой, что ж это такое, а?!
(За давностью отпечатков пальцев на альбоме установить не удалось. Потом, однако, экспертиза уточнила: следы есть, но рисунок не читается, фотографии вынимали в перчатках.
Никаких других сведений о Петровой в Коканде собрать не смогли.
А Милинко действительно письмо «до востребования» из Израиля получил. Подпись, впрочем, неразборчива. Паспорт предъявил свой. Образец подписи отправили в Москву.)
13
…Жуков дождался, пока Костенко кончил заниматься утомительной гимнастикой, и, перед тем как тот отправился в душ, сказал:
– Вашу девушку выгнали с работы.
– Какую девушку? – удивился Костенко.
– А журналистку.
– Да вы что?!
Жуков достал из кармана газету, сложенную трубочкой, бросил на стол:
– За вашу информацию.
Костенко развернул газету, нашел в нижнем правом углу маленькую заметку «Ночи будут без страха», отметил, что под корреспонденцией стояло «Кира Королева». «Уроки „Комсомолки“, – подумал он, – молодец, девчонка».
– А в чем, собственно, дело? – спросил Костенко. – Она не переврала ни одного моего слова, только добавила про нашу работу, мужество, закон и все такое прочее, красиво подала. В чем же дело?
Жуков пожал плечами:
– В нашем городе – и вдруг «кошмарные преступления»? Быть такого не может, потому что не может быть никогда… Первого секретаря нет, в Академии общественных наук защищает докторскую, председатель исполкома уехал по районам – заступиться было некому, сработала машина чиновной перестраховки.
– Исполком далеко? – спросил Костенко.
– За углом. Но нет смысла.
– Не надо бежать поступка, Жуков. Легче всего, когда «нет смысла». А вот правильнее будет п о с т у п и т ь!
– Ну-ну, – усмехнулся Жуков. – Валяйте.
– Вам докладывали обстоятельства дела, над которым мы работаем?
– После статейки запросил, – ответил зампред исполкома.
– Значит, статья пошла на пользу?
– Нет, во вред! Вы думаете, противник не воспользуется этой статейкой! Думаете, не появится по разного рода «голосам» сообщение о росте бандитизма!
– Одна минута, – сдерживая себя, чтобы не сорваться, медленно произнес Костенко. – Кто где хозяин? Неужели эти самые «голоса» имеют хоть какую-то силу?
– Кто это сказал?! Я так не говорил!
– Нет, вы сказали именно так. И позвольте мне задать вопрос; какое имеют право – по советскому законодательству – увольнять с работы человека без каких-либо к тому оснований?
– Распространение панических слухов, по-вашему, не основание? Она – не пекарь, пекаря я б не уволил! Она, понимаете, работник идеологического фронта!
– Значит, работник идеологического фронта стоит на особом положении?
– А вы как думали?
– Я думал, что Конституция – одна для всех. Или ошибаюсь?
– Я, понимаете ли, позвоню в Москву, вашему начальству! Что это у вас за демагогические замашки!
– Нет, это я пойду к вашему руководству и напишу рапорт о возмутительном самоуправстве!
– Выбирайте выражения, товарищ, – перейдя на глухой полушепот, сказал зампред. – Не забывайтесь.
– И вы старайтесь.
Костенко резко поднялся и, не прощаясь, вышел из кабинета, обшитого панелями красного дерева.
…Секретарь обкома по пропаганде был молодым еще человеком, лет тридцати пяти, не больше.