Но Ванюшка теперь уже не обращает никакого внимания ни на Спиридонова, ни на Вальку, ни на усатого. Безоблачно, мечтательно улыбаясь, идет к машине, забирается в кабину, заводит мотор, выезжает в проход. Возле начальника Ванюшка останавливается. Полуоткрыв дверцу, он говорит мирно, тем же самым тоном, каким объяснял, что машина государственная:

— До райкома дойду, Василий Иванович, до области дойду, а солидол будет… Мое дело выигрышное — не для себя прошу! Подпишите путевку…

Начальник автоколонны Спиридонов подписывает путевку. Ее нельзя не подписать: Ванюшкины руки лежат на баранке гудящего автомобиля, стоят в молчаливом ожидании усатый шофер и Валька Скаткова, открытая дверь гаража голубеет.

Спиридонов бледен, веко левого глаза подергивается, пальцы дрожат. Как только начальник делает последний завиток кудрявой росписи, Ванюшка благодарит его коротким кивком головы… Важно покачиваясь, машина уходит из гаража, за ней вторая, третья.

Спиридонов остается один. Неподвижный, затаив дыхание, слушает, как в груди тяжело и неровно бьется сердце — больное сердце под перебитыми немецким осколком ребрами. Он слушает, как бьется оно, и бледнеет от нехватки воздуха. На душе тяжело и пусто.

— Ц-ц-ц-ц-ц! — ссутуливаясь, огорченно цыкает Спиридонов.

Как, когда и почему заболел он этой страшной болезнью? Откуда у него это? С офицерских ли погон завелось, началось ли тогда, когда впервые оказался распорядителем сорока шоферских душ, или после того, как понял, что дома, машины, бензин, автол люди получают из его рук? Когда впервые в жизни стал кричать на шоферов?

Не помнит этого Спиридонов, не знает, когда и как. Знает одно — стоит шоферу потребовать что-нибудь, заговорить твердым голосом, как свет меркнет перед глазами, кажется, что земля уходит из-под ног. Уходит вместо с правом командовать машинами, людьми, с правом быть Спиридоновым. Тогда он начинает кричать.

Почему он сразу не согласился с Ванюшкой, что нужен тугоплавкий солидол? Ребенку ясно, что нужен, а он кричал, позабыв о том, что юноша прав… Черт возьми, да не сволочь же он, Васька Спиридонов! Полгода бился, чтобы получить для Ванюшки — хорошего парня, старательного шофера — новую машину, переругался с областным начальством, а сам кричит: «Сдавай машину, Чепрасов!» Дом — двухкомнатный дом с кухней — собирается дать он Ванюшке, а кричит: «Сдавай машину!»

— Ц-ц-ц-ц! — сутулится начальник автоколонны. — Позор! Позор!

Он еще долго стоит в полутемном гараже. Потом нервно хлопает себя по карманам, найдя портсигар, достает папиросу, ломая, чиркает спичками. Спиридонов делает несколько торопливых затяжек, жадно глотает дым, он почти докуривает папиросу, когда рассеянный взгляд натыкается на крупные буквы: «Не курить! Штраф десять рублей!»

Обжигаясь, Спиридонов пальцами сминает папиросу.

— Подлец! — громко произносит он. Эхо разносит звуки по гаражу.

«Подлец!» — ругает себя Спиридонов, вспоминая, что только он курит в гараже. Курит демонстративно, при всех, не обращая внимания на шоферов, которые уже привыкли к тому, что начальник автоколонны курит там, где им курить строго запрещено.

На скорости пятьдесят километров проселочная дорога кажется ровной, как полотно. Ямки и бугорки исчезают, трещины сливаются с песком. С обеих сторон дороги солнечной стеной стоят сосны; убегая назад, они словно подпрыгивают, так как неодинаковы ростом. Дорога виляет: то струится в распадок, то взлетает на сопку. От этого солнце мотается из стороны в сторону, как шальное.

Ванюшка перестает слышать гул мотора. Это происходит с ним на пятом или шестом километре пути, когда нагревшийся мотор работает ровно, устойчиво, и ухо привыкает к его монотонному пению. Ванюшка не слышит мотора до тех пор, пока в гул не ворвется фальшивая нотка — дребезжанье расшатанной гайки, стукоток, шипение. Он не слышит мотора точно так, как человек не слышит биения собственного сердца, если оно не болит.

Это интересно — полное отключение слуха по отношению к работающему мотору. Трудно представить, что Ванюшка совсем не слышит металлического гула мотора, который разносится по тайге, пугая диких коз, перебористым эхом мечется по сопкам; невозможно поверить, что Ванюшка слышит шум тайги: приглушенные голоса дроздов, треньканье сорок, позванивание лесного ручья. Но это так, он слышит тайгу, словно в голове есть специальное реле, отключившее слух от мотора и настроившее его на посторонние шумы.

Из обступивших машину звуков Ванюшка отчетливей других слышит шум груза. Пожалуй, это и есть тот шум, на который, как радиостанция на определенную волну, настроен слух Ванюшки. Он слышит, как на крутых бугорках тяжело пошевеливаются в кузове мешки с сахаром, как наваливаются на передок кузова, отшатываются на подъеме. Слышно даже шуршанье брезента, закрывающего мешки.

Между дорогой и Ванюшкой — гибкая, чуткая связь. Нельзя сказать, что, управляя машиной, он работает, как нельзя сказать этого о человеке, который идет по улице. Пешеход не думает о том, что нужно переставлять ноги, взмахивать руками. Ванюшка управляет машиной так же: его движения диктуются дорогой. Машинально он переводит язык дороги на язык рычагов машины. Бугорок, ямка, поворот, спуск — понятные для рук и ног слова; он легко разбирается в них. Ванюшка не едет на машине, а идет машиной по дороге. Он испытывает удовольствие, радость от движения.