— Так у вас же не гидроплан, мы ж не сядем…

— Поднимемся, прыгнете с парашютом… Пусть поворачивают в Осло… И сразу же отправляйтесь в наше посольство, там все знают, отправят на военном самолете…

— Я могу ее сопровождать?

Райли недоуменно развел руками:

— Вот об этом мне не говорили… Обсудите на месте… Берите парашют, я помогу вам надеть… Он десантный, с надувной лодкой… Мы вас сбросим перед носом яхты, они наверняка услышат шум мотора…

Когда Джек Эр дернул кольцо, рывка не последовало; он задрал голову — парашют не раскрылся; дернул кольцо еще раз; свист ветра в ушах становился пронзительным, ощущение, что где-то рядом вот-вот взорвется бомба; он осторожно потянул аварийное кольцо — и снова толчка не последовало.

Твари, подумал он, зачем же так?! Ну, нет, не выйдет, ярился он, сейчас я постараюсь опустить ноги вниз, только не упасть в воду плашмя, я войду ногами, только б вытянуть их, господи, мамочка, бедная моя, как же ты была права, когда говорила, мамочка, милая, как ты будешь там од…

Райли поежился и сказал пилоту:

— Передайте на базу координаты… Пусть высылают профессиональных парашютистов… Двенадцать человек, не меньше… А мы будем барражировать… Горючего хватит?

— Ну, а главное дело я берег под конец, группенфюрер…

— К чему вы подбираетесь? — Мюллер поворошил пень в камине баварской, крестьянской, длинной кочережкой; любил, чтобы огонь был постоянным. — Не томите душу, мне так любопытно слушать ваши истории…

— Это не «моя история», — ответил Штирлиц. — Это история народа Соединенных Штатов.

Мюллер не сразу оторвался от камина; бело-синие языки пламени делали его лицо похожим на доброго Люцифера; заводы Форда начали выпускать пробки на водяные радиаторы машин с таким чертом; сразу привлекает внимание покупателя, автомобили пошли нарасхват; если хорошо берут, можно и Понтия Пилата в обнимку с Иудой запустить в серию, отчего нет?!

— История — понятие неоднозначное, — задумчиво заметил Мюллер. — Историей можно считать хорошо записанные анекдоты, вроде тех, что сочинял Цицерон… Нас с вами — немцев и славян — еще и в помине не было, а лысый дед уже разливался в сенате соловьем… Историей можно считать сухую хронологию… Сохранившиеся показания очевидцев… Этому, кстати, я верю больше всего.

— Я тоже, — согласился Штирлиц. — Поэтому хочу спросить: говорит ли вам что-либо такой символ — три квадратика в двух перекрещивающихся голубых кругах; овал, образующийся посредине, закрашен красным? Не напоминает прошлое? Когда вы возглавляли отдел криминальной полиции на юге Германии?

По тому, как Мюллер спокойно отложил кочергу и недоуменно обернулся, Штирлиц понял, что группенфюрер действительно не помнит того, что он был бы обязан помнить всю свою жизнь, до последней минуты…

— Хотите послушать изложение материала о деле летчика Линдберга? — спросил Штирлиц, по-прежнему не отводя глаз от Мюллера.

— Ах, это у него украли дитя? — Мюллер, вспоминая, хмурился, однако был по-прежнему спокоен. — А при чем здесь я? Гестапо? Национал-социализм?

— При том, что три квадратика на странной фигуре означают окно и две детские сумки…

— Что? О чем вы? — Мюллер искренне рассмеялся. — Или расскажите толком, или дайте прочитать документ.

— Читайте, — Штирлиц протянул Мюллеру двадцать страниц тончайшей рисовой бумаги; текст был напечатан с обеих сторон, через один интервал.

— Это надо сделать сейчас? — спросил Мюллер.

— Я же сказал в самом начале собеседования: любой материал, который я вам передаю, суть третья копия с того, который хранится в банке. Поскольку я могу не выдержать пыток ваших людей, я заранее отказался знать, где именно и под каким кодом хранятся эти документы… Можете читать сейчас, хотите — завтра… Но кое-что я должен прокомментировать… Если увлечетесь — не будите, отвечу на вопросы завтра…

— Я был бы крайне признателен, Штирлиц, посиди вы рядышком хоть полчаса… Я ведь читаю профессионально… Если материал меня не заинтересует, я провожу вас в спальню. Сам. Один, без помощи моих, — он колыхнулся своей доброй усмешкой, — костоломов…

И, надев учительские очки, углубился в чтение…

«Было уже достаточно поздно, когда всемирно известный пилот Чарльз Линдберг и его жена Анна закончили ужин; вторник, первое марта тридцать второго года, двадцать один час.

В этот день полковник был занят в своем оффисе нью-йоркских авиалиний, потом провел четыре часа в Институте медицинских исследований Рокфеллера и после отправился к своему дантисту; в свой новый дом, недалеко от Хопвелла, штат Нью-Джерси, он вернулся затемно.

После ужина супруги перешли в гостиную — поболтать; вдруг Линдберг спросил:

— Ты ничего не слышала?

— Нет, — ответила Анна.

— Мне показалось, будто треснуло дерево…

Они прислушались к тишине, все было спокойно, ведь в такую ночь любой звук можно приписать шальному весеннему ветру. Дом был расположен в уединенном месте, которое облюбовал сам Линдберг, надеясь наслаждаться здесь свободой от докучливого любопытства соседей; раздражало идолопоклонничество публики, которое окружало его с двадцать седьмого года, когда он совершил свой немыслимый трансатлантический перелет.