— Да, сеньор Брунн, это мы успеем сделать. Я опасался, как бы у вас не было сложной операции. Кстати, на ваш счет вчера перечислили еще две тысячи долларов.

— Ну?! Я хотел взять четыре с лишним, а сейчас возьму пять тысяч семьсот, глядишь, покучу в Пуэрто-Монте.

— Какого достоинства чеки вы предпочитаете?

— Тысячу, пожалуй, все же я возьму наличными, а чеки — любого достоинства.

Парень еще раз взглянул на Брунна, заметив:

— Вы стали совершенно белым… Неужели волосы так выгорели за эти дни? Я не думал, что на склоне вчера было такое яркое солнце…

— Очень яркое, — ответил Штирлиц. — Пекло, как никогда; выгорел.

Выписывая чеки, оперируя с бумажками, стремительно перепроверяя себя на тяжелых костяных счетах, «белый воротничок» (здесь подражают англичанам, банковское дело ставили люди с Острова, поэтому так традиционна одежда: черный пиджак, серые брюки и высокий белый воротничок с темным галстуком, затянутым узеньким, в ноготь, узелком) заметил:

— Мне даже показалось, что вы внезапно поседели, сеньор Брунн.

— С чего мне седеть? Это от горя седеют… Или от старости…

— Действительно, вы молоды и полны сил, горе обходит вас стороной, по-моему, вы самый счастливый человек на склоне, сеньор Брунн.

Штирлиц кивнул, достал сигарету, закурил, подвинул пепельницу, медленно, как-то завороженно помахивая спичкой, затушил бесцветное пламя, обжигающее пальцы, и ответил:

— Это верно… Простите, я запамятовал ваше имя?

— Хайме Ангилас-и-Лус.

— Очень красиво звучит — сеньор Ангилас-и-Лус… Приезжайте на склон в будущую субботу, спустимся вместе, кресло на моем подъемнике я вам предоставлю бесплатно.

Из банка Штирлиц поехал на склон, поднялся на подвесной дороге к Эронимо, постоянно жмурясь, чтобы хоть как-то отвести лицо Клаудии, постоянно стоявшее перед глазами, зашел в хижину приятеля и спросил:

— Слушай, кто сможет помочь мне?

— В чем? Мы рады помочь тебе, Максимо. В чем?

— Я завтра везу группу в Пуэрто-Монт… Там у них рыбная ловля… Прилетели очень богатые дяди, попросили продлить экскурсию, если будут попадаться большие рыбы… Словом, я могу там застрять… А в следующую пятницу прибывает еще одна группа… Кто сможет обслужить их вместо меня? Я оставлю ключи от дома с лыжами, Манолетте приготовит обеды и ужины, все оплачено вперед, доверенность на управление делами я сейчас напишу, если что потребуется, — в понедельник вышлю из Чили, оформлю у нотариуса, с печатью…

— Перекусить хочешь? — спросил Эронимо.

— Выпью кофе.

— Ты здорово похудел за последнюю неделю.

— Часто спускался, сильные нагрузки…

— И стал белым…

— Выгорел… Катался без шапки…

— А мне казалось, ты совершенно не катался… Словом, меня вызывали в секретную полицию, Максимо.

— Поздравляю, — Штирлиц вздохнул. — Туда вызывают только уважаемых граждан… С шантрапой дела не имеют, ее просто сажают в подвал…

— Меня спрашивали о тебе, Максимо.

— Обо мне?! Вот уж, действительно, делать им нечего!

— Они спрашивали, не учил ли ты кататься одну испанку…

— Почему «одну»? Я учил пятерых испанок, ты что, забыл?

— Я-то помню… Но их интересовала женщина с зелеными глазами, которая могла быть на горе только один раз, потом исчезла.

— Хм… Я такой не помню…

— Я тоже, — ответил Эронимо. — Сколько сахару класть?

— Не клади.

— Ты расстроен тем, что я тебе сказал?

— Вообще-то, я не люблю, когда мной интересуется тайная полиция.

— А кто любит? Только все под ней живут… Ходят, влюбляются, планируют, плачут, ищут, мечтают, а все равно сверху тайная полиция… Как словно в душу постоянно глядит…

Штирлиц тихо сказал:

— А ты не позволяй! До тех пор, пока можно не позволять, — не рискуя при этом зазря потерять голову — не позволяй. А прижмет — бери топор и уходи в горы; к лесорубам они не подкрадываются… Если человек один на один с природой, нарубил красного дерева, сдал подрядчику, — он их не интересует… Их интересует общность, Эронимо… Когда слово и мысль одного могут, словно пожар, перекинуться на всех…

— Я им ничего не сказал, Максимо…

— Зря. Надо было ответить правду.

— Может, они только того и ждут, чтоб я ответил правду. С ними лучше всего молчать, как пень, не знаю да не помню…

— Кого еще вызывали?

— Не слыхал. Я не мог не сказать тебе, что было со мной.

— Спасибо, Эронимо… Я должен понять так, что тебе меня подменить — в этой ситуации — не с руки?

— Только не подумай чего плохого, Максимо… Я должен тебя спросить: сколько будут платить твои компаньоны-«гринго»?

— Правильный вопрос… Обычная людская глупость: неудобно прямо спросить о деньгах, решат, что, мол, шкура, только и думаю, что о монетах… Янки молодцы, с самого начала договариваются о цене… «Ах, как вульгарно, ах, все ценят монетой!» Все так, зато потом нет страданий, «почему мало запросил, зачем задешево отдал, надо было б больше просить»… Ну и проси! Чтоб потом не таить в душе обиду… А вы все как один гранды, деньги — суета, главное — душа и достоинство… Вот и живите без денег, на одно достоинство. — Штирлиц раздраженно допил кофе, снова закурил. — Мои компаньоны, конечно, захотят тебя обобрать. Это закон бизнеса. А у тебя на то зубы, чтобы кусаться… И руки, чтобы врезать по уху. И никогда не экономь в долларе, в песо: пойди к юристу, уплати ему столько, сколько он просит, но уясни себе все, абсолютно все — что могут компаньоны, а что нет. Пока не научишься пользоваться законами, будут прижимать к ногтю… Люди изобрели закон, чтобы защищаться без оружия, умом… Словом, получать будешь в три раза больше, чем тебе сейчас платит хозяин.