Шрифт:
Караван продолжал путь.
День наступал ясный и жаркий. Дул слабый ветерок, он не поднимал песчаных вихрей, и горизонт не застилала желтая мгла. Тени от верблюдов и всадников становились все короче и короче, шевелясь, они скользили по песчаным барханам.
Часов около одиннадцати Жакуп остановил караван.
— Надо пить чай, — сказал он.
Бидоны с водой были приторочены к верблюжьим горбам, саксаул рос вокруг в изобилии, разложить костер и приготовить чай — дело не сложное, за него взялся сам Жакуп. Алибек и Лина отвязали скатанную валиком кошму, достали сахар и сыр. Выбрав высокий куст саксаула, они разостлали кошму в его решетчатой тени. Скоро чай был готов.
Солнечная тишина стояла в пустыне, молчание царило и за скромным дастарханом [12] . Жакуп молчал по привычке. Лина тихо улыбалась сама себе: жизнь круто переменилась, сейчас все вокруг казалось призрачным — желтые пески, добела раскаленное небо, лица необычных спутников. И почему-то не хотелось, чтобы обыденное слово вернуло к тем заботам, которые привели ее сюда… Алибек тоже был занят мыслями о превратности своей судьбы. И сейчас он не желал иного, как жить вот так, на вольном воздухе, вдали от всех, пусть даже втроем, включая Жакупа, которого он хотя и не любил, но готов почитать за отца своего, лишь бы… Но это были глупые мысли, и лучше их оставить.
12
Стол, буквально — скатерть (каз.)
После чая Жакуп разрешил отдохнуть полчаса и прилег на кошму. Лина, отломив ветку саксаула, долго рассматривала ее, потом обратилась к Алибеку:
— Странное дерево, не правда ли?
— Да, оно крепкое, тяжелое, тонет в воде, — сказал Алибек. — И очень некрасивое.
— Странное еще вот почему, — продолжала Лина, повернувшись и рассматривая высокий раскидистый куст саксаула. — Его относят к семейству маревых, то есть, лебедовых. Семейство это большей частью включает в себя однолетние травы, сорняки полей. И вдруг — пожалуйста — большое дерево, с толстым стволом, необычайно крепкое.
Алибек молчал, его не интересовало семейство маревых. Но он слушал внимательно и думал, что Лина в институте, вероятно, слывет самой красивой студенткой. Сейчас она говорила о каком-то Энглере и еще Веттштейне, которые, пожалуй, ошибаются, считая семейство маревых филогенетически примитивным; вот она соберет в пустыне достаточно материала и докажет, что прав Галлир и Гетчинсон, которые относят это семейство к высокоорганизованной группе растений…
Сейчас не было в Лине ничего озорного, легкомысленного, что очень нравилось ему. Была дочь профессора, несомненно очень умная, много знаюшая — и все…
— А это — тамариск, я узнала, — Лина показала на другой куст. — Жаль, что сейчас не весна… У тамариска очень красивые цветы, правда, Алибек?
— Что? Да, цветы красивые, бывают розовые, белые, фиолетовые — собраны в кисти, — Алибек показал руками форму кистей. — Но я говорил, что на груди пустыни еще не было такого красивого цветка… — попытался он вернуться к прежнему разговору, но из этого ничего не получилось. Лина даже не улыбнулась, она отломила веточку тамариска и принялась рассматривать ее.
Тут поднялся Жакуп, достал бутылочку с мелким табаком, насом, отсыпал его на ладонь и ловко отправил в рот.
Снова равномерное покачивание на верблюде. Уже утомительным стало однообразие пустыни. Солнце палило нещадно, оно прожигало тонкую материю, припекало плечи. Лина часто снимала шляпу, подставляла открытое разгоряченное лицо ветру. Но ветер не освежал, он был горячий и сухой.
Исчезло из виду сухое русло реки. Пропала тень от верблюда, солнце стояло прямо над головой — попробуй узнать, где юг, где север. Лине стало казаться, что они никуда не движутся, верблюды переступают ногами на одном месте.
«Они не знают, куда идти, — подумала она. — След машин давно исчез. А Жакуп спит». Старик сидел ссутулившись, и можно было подумать, что он крепко спит, забыв обо всем на свете.
Лина, обернувшись, посмотрела на Алибека — он тоже склонил голову, то ли в глубокой задумчивости, то ли в дремоте. Она хотела окликнуть его, но во рту пересохло до боли. Лина почувствовала себя страшно уставшей, не способной поднять руку и помахать ею. Разболелась голова, в глазах потемнело. Пустыня поплыла, закружилась. Пятна барханов слились в желтые полосы.
«Я упаду, расшибусь», — мелькнула мысль. — Алибек! — крикнула она изо всех сил и не услышала своего голоса…
Алибек, вскинув голову, увидел, как склонилось, ползет вниз безвольное тело девушки, шляпа ее упала и покатилась, подхваченная ветром. Приподнявшись, он изо всех сил прыгнул с высоты вперед, не думая ни о ногах, ни о голове своей. Он упал, но тут же вскочил и успел подхватить ее тело.
Лицо Лины стало неузнаваемым — кожа покраснела, губы подергивались, глаза были полуприкрыты. Дышала она редко и прерывисто. «У нее — солнечный удар, — догадался Алибек. — Еще бы! С непривычки, в такую жару…».