Эти слова ошеломили и возмутили Алибека. Сумасшедший старик — что он выдумал! Но попробуй убеди его в обратном, он это же скажет Стольникову и всем… И Алибек как можно почтительнее, с вынужденной улыбкой, прижимая руку к груди, сказал:

— Жаке, вы ошиблись. Клянусь, я говорю правду. У нас с Линой любовь…

Жакуп сухо саркастически рассмеялся, закашлялся и сплюнул в сторону.

— Кха, любовь! Девушка бежит от него, чуть не кричит — спасите! — а он — любовь… Не дурачь меня.

— Вы старый человек, вы не поняли, могли не понять, что произошло между нами, — попробовал образумить старика Алибек. — Я вам объясню.

— Ну, скажи!

«Но мне нельзя говорить о сокровищах», — напомнил себе Алибек и замялся. Жакуп злорадно усмехнулся:

— Ты не придумал, что сказать. И не думай. Меня не обманешь, я тебе не поверю. Только за то, что ты так обидел дочь Бикентиша, тебя надо бы посадить в тюрьму. Но я говорю сыну басмача, который пошел по пути своего отца — да не будет ему никогда прощения ни здесь, на земле, ни на том свете! — что он должен ответить мне и за смерть моего Сарсека… Я должен убить тебя, Алибек Абукаиров.

Жакуп выдернул из ножен нож, тронутый ржавчиной, Алибек вскочил, бледный, с кривой стыдливой усмешкой на губах, сжал кулаки.

— Я по праву невиновного буду защищаться, — крикнул он. — У нас нет закона на самосуд.

Старик смотрел на кончик ножа, покрытого чем-то темным.

— Невиновным был сын мой, а его убили возле этой стены, на глазах у отца. Но ты трижды виновен: ты ступил на путь басмача, ты обманывал нас всех, ты смертельно обидел дочь Бикентиша, одного волоса которой не стоишь… Ты говоришь, нет закона на тебя. Врешь, у меня есть три закона: первый — право отомстить за сына; второй — ненависть к врагам, истязавшим наш народ, к трижды проклятым басмачам, а ты — ветка от них; третий — преданность Бикентишу и его друзьям, я их не дам в обиду. Вот как! А ты говоришь — нет закона.

Алибек совсем растерялся. Броситься бежать? Но куда? Только в лагерь. Но разгневанный Жакуп придет и туда и если не убьет его отравленным ножом, то опозорит перед всеми, расскажет то, что говорил здесь. Сумасшедший старик! Скрутить бы его… Но опасно подступиться: достаточно царапины ножом, который держит он наготове, — и смерть неминуема… Он, охваченный жаждой мести, не будет дорожить жизнью, которая вся позади, но Алибеку еще так хочется жить. Сколько же несчастий опрокинулось на голову его! Да, верно — на пути Джунаид-хана только трупы…

И надеясь на что-то еще не придуманное, что выведет из-под смертельного удара, который может быть всего только комариным укусом, он попросил Жакупа рассказать, что тут произошло во времена этого проклятого Джуиаид-хана, чтобы хоть, умирая, знать.

Жакуп бросил на него невидимый под наплывшими в морщинах веками взгляд, усмехнулся, сунул обратно нож — он вошел в ножны со стуком — и указал на кирпичи.

— Садись, расскажу. Ты прав, тебе это надо знать. Только знаю ли я столько слов, чтобы рассказать все это? Но ведь такое приходится рассказывать всего один раз в жизни, и слушать тебе тоже один раз. И я попытаюсь сделать это.

— Ты не слыхал имени — Кошегул? — с такого вопроса приступил к долгому и трудному рассказу Жакуп, и, когда Алибек отрицательно качнул головой, продолжал: — А отец твой — чтоб ему на том свете змея в рот заползла — слыхал, да и не только слыхал, а знал и дружбу с ним водил. Этого бая, свирепого, как пес, знали многие.

Я и мой сын Сарсек были у него чабанами. Что такое чабан у бая, ты и не знаешь — где тебе? Ты жил в детдоме, тебя государство кормило и учило, а мой Сарсек, как только ходить начал, сидел вместе со мной в седле и мерз на холоде, пекся под жарким солнцем. Что там сравнивать!..

Однажды, помню, вечером приехал к баю человек со стороны Аму-Дарьи. Был он на хорошем иноходце, вооружен; лицо его было узкое и длинное, без острых скул; взгляд стриг все, что он видел, как ножницы, которыми снимают шерсть с овец, — острый взгляд.

Гость долго сидел в белой юрте бая. Потом вышел хозяин и приказал нам ловить арканом лошадей. В моей бороде меньше волос, чем было лошадей у бая Кошегула. Мы поймали пятьдесят.

Кошегул сказал гостю:

«Бери этих лошадей, Абукаир аль-Хорезми, гони их к Джунаид-хану и передай ему от меня салем [18] . Пусть воюет против Советов, мы всегда поможем».

Вот когда впервые я узнал твоего отца.

Прошел год. Мы слышали, что Джунаид-хан воюет где-то за Аму-Дарьей. В наши степи его посланцы наведывались только за конями и баранами, а сражений не было. Эти посланцы — люди Джунаид-хана — были злы, их будто каждый день стегала по спине невидимая камча, которую нельзя было перехватить и вырвать, — они досадовали на что-то и злились. Свою злобу они обрушивали на тех, кто пас в степи скот; басмачи угоняли бараков и лошадей, а бай спрашивал с чабанов и табунщиков. Он требовал возместить потерю и верить не хотел тому, что люди Джунаид-хана поступают как бандиты!