— Оливер, — сказал он, — тут есть противоречие: ты знаешь, что бургундский герцог ждет и охотно увидит у себя Сен-Поля; если даже сам Сен-Поль этого и не знает, то все равно его нежелание ехать нельзя считать главнейшей причиной.

— А почему бы и нет? С вашего позволения, государь! — вежливо ввернул тут Тристан. — Ведь коннетабль противится, конечно, не тому, чтобы быть эмблемой мира, он противится из страха, что при известном обороте дел он может оказаться великолепным заложником.

— Хо, хо, кум палач, — сердито воскликнул Людовик, — ты тоже начинаешь каркать? Ну, а что ты прибавишь к его словам, Оливер?

— Господин Тристан очень умный человек, — отвечал серьезным тоном мейстер, — и это хорошо, что у него хватает смелости обратить внимание вашего величества на то, что при политических комбинациях всегда можно получить удар рикошетом! — Тут он понизил голос и заговорил как бы с усилием:

— Возможно, что Сен-Поль знает более конкретные причины для своих опасений… надо иметь это в виду и с этим считаться…

— Ну, а Балю, — перебил король и зорко посмотрел на Оливера. — Он-то, что же? Тоже ошибается?

Оливер ответил с некоторым колебанием.

— Кардинал только человек, да к тому же находится под влиянием предвзятого взгляда.

— А ты, Оливер? Твои прежние сообщения звучали иначе.

Несколько секунд царило молчание. Потом Неккер ответил очень тихо:

— Простите меня, государь, но ведь и некоторые ваши слова, обращенные ко мне, тоже звучали прежде иначе. Ведь все мы люди и можем ошибаться.

Людовик задумался, глядя перед собою. Потом прекрасная, чистая улыбка скользнула по его устам.

— Конечно, мой друг, — сказал он вдруг добрым голосом, — а потому никогда не будем необдуманно произносить свои приговоры, а тем более воображать, что мы знаем друг друга до конца. Ведь это повторение, Оливер, не правда ли? И оно звучит так же, как и в первый раз, ибо я пока не сознаю за собой никакой ошибки.

Он опять повернулся к мейстеру.

— Да, Оливер, и никакой вины, а она иногда родственна ошибке. Больше мне нечего говорить, мой друг, но у тебя, по-видимому, есть что сказать?

Неккер с силою сжал руки: внутри шла тяжелая борьба; вдруг он быстро и громко сказал:

— Не въезжайте завтра в Перонну, государь! Подождите еще неделю! Подождите хотя бы пять дней!

Король с удивлением поднял голову.

— Почему, Оливер? Что это значит?

Тристан и Жан де Бон тоже насторожились.

— Не правда ли, Неккер, — воскликнул последний, — ведь и вы чуете что-то недоброе?

— Я не доверяю Льежу, — отвечал Оливер взволнованно, — и послал туда самовольно агента, государь. Подождите, пока он не вернется.

Король покачал головой.

— Это невозможно, Оливер. Король Франции не может застрять в трех милях от своей цели из-за какой-то фантазии. Во всяком случае, я не могу ставить себя в смешное положение перед Бургундцем и обнаруживать перед ним свое уязвимое место. Я не хочу возбудить его подозрение и этим все испортить. Я должен переговорить с ним раньше, чем он свяжется с бретонским герцогом.

Он поднялся.

— Я доволен твоей, Оливер, и вашей, куманьки, предусмотрительностью, но, освобождая вас от всякой ответственности за будущее, я все-таки не могу ни на один час отложить этой встречи, так она важна и настоятельна. Пойдем, Оливер.

— А если вас заманивают в ловушку, государь? — грубо спросил Жан де Бон.

Король уже в дверях повернулся и высокомерно произнес.

— Тогда я жалею тех, кто ее поставил, и Тристана, которому много будет работы! Идем, Оливер! Однако как ты бледен!

Неккер с принужденной улыбкой последовал за королем в спальню и помог ему раздеться.

— Как ты бледен, — повторил Людовик. — Быть может, тебя оскорбило то, что я, хотя бы на одно мгновение, мог поставить смысл твоих слов в зависимость от наличия или отсутствия моей вины по отношению к тебе?

— Почему это должно меня оскорбить? — бормотал Оливер, опустив глаза, — и почему, государь, говорите вы только о вашей мимолетной мысли?

— Оливер! — испуганно воскликнул король, — что ты хочешь этим сказать?

Неккер поднял глаза.

— Что мы тоже люди и страдаем, как люди, — прошептал он, — и что мне приходится опасаться, не преувеличивает ли король маленькую человеческую боль и не сбрасывает ли со счетов большую человеческую вину.