Карл Бургундский скрестил руки; ноздри его раздувались. Он нетерпеливо или недовольно барабанил пальцами по стальному рукаву кольчуги.

— Не можете ли вы ответить мне, господин камерарий, — сказал он резко, — в порядке ли вашей официальной миссии вы сделали это предостережение?

— Несомненно, — ответил Оливер и склонился перед герцогом, когда тот встал, давая понять, что аудиенция кончена. Оливер пятился к двери под задумчиво-испытующим взглядом повелителя, как вдруг тот торопливо сказал:

— Мне доложили, сьер Ле Мовэ, что вы говорите на нашем языке.

— Да, ваше высочество, говорю и знаю Фландрию, — улыбаясь, сказал Оливер по-фламандски с явным французским акцентом.

— Вы и Льеж знаете? — спросил герцог неожиданно и громко.

— Разумеется, знаю также и Льеж, — ответил Неккер вежливо и слегка насмешливо, — хотя уже много лет как я там не был. И если ваше высочество думает, что я — один из предполагаемых тайных агентов короля во Фландрии и если вы, всемилостивейший государь, все еще носитесь с злополучными подозрениями, будто король устраивает восстания в ваших городах, то мы, к великой радости вашей, скоро сумеем доказать вам противное.

— Тем лучше, — отрезал герцог и повернулся к нему спиной.

Настроение короля улучшилось, когда Оливер вернулся с известиями от герцога; эти известия он облек в форму более любезную, чем то соответствовало истине. Людовик, находясь в состоянии депрессии, — да и по натуре — обладал свойством терять необычайную свою самоуверенность, если намеченная им цель ускользала, отдаляясь помимо его воли, или если наступала минута нежданной физической опасности. Неккер чувствовал это и знал, что теперь Людовик еще не в силах вынести неприкрашенных фактов. Но он знал и то, что достаточно одного лишь намека на опасность — и король станет в оборонительную позицию. И он видел уже жуткое выражение глаз Людовика, когда эти глаза выслеживали Балю и коннетабля. Поэтому Оливер указал ему только, что самое важное и нужное сейчас для короля — это возможно демонстративнее выказывать все превосходство своей личности и своего ранга.

Переезд во дворец состоялся в тот же день. Еще в отведенных королю покоях западной половины, близ башни, работали мастеровые, еще прикрывали они второпях коврами серые стены, вставляли недостающие стекла, таскали мебель, а король уже явился в сопровождении свиты и лично распределил комнаты. Для себя и Оливера он выбрал самую дальнюю горницу, в которую можно было попасть лишь пройдя анфиладу остальных, и в которой не было, как он удостоверился, никакого другого выхода. А между покоями кардинала и коннетабля он поместил в общую спальню Жана де Бона и мессира Тристана.

Неккер отлично заметил, что Балю еще с самого выезда из Сен-Кентена, а особенно — притом с явной нервозностью — с момента возвращения Оливера от герцога желает переговорить с ним наедине; но он не предоставил кардиналу подобного случая, скорее даже избегал этого и постоянно держался вблизи короля. Чтобы прелату стало еще больше не по себе, Оливер сделал вид, что не слышит робкого предложения кардинала вместе отправиться к герцогу для переговоров о помещении, и устроил так, что кардинал не смог ему сопутствовать против его воли. Но когда король, разговаривая со своим шурином Бурбоном, вышел на галерею, Балю оттащил Оливера назад в комнату.

— Черт подери, Неккер, — взволнованно зашептал он, — что такое с ним, — он указал на галерею. — Он что-нибудь подозревает? Он что-нибудь знает?

Оливер медленно пожал плечами и не ответил.

— Почему вы молчите, — зашипел кардинал с плохо подавленным бешенством, — почему вы не устроили так, чтобы коннетабля оставили в покое? Почему вы не взяли меня с собой к герцогу? Почему вы избегаете разговора со мной? Из-за вас тут с ума сойдешь!

— Потише, ваше высокопреосвященство, — холодно произнес Оливер. — Я все время около короля, я следую за ним по пятам, но я не могу влезть в его душу. А посему я не знаю, что он обо всем случившемся думает; зачем он приволок сюда Сен-Поля, почему он послал к герцогу одного меня и отчего он не спускает с меня глаз. Но я знаю, что вы действительно не в своем уме, если необыкновенный идиотизм этой сцены почетного караула не изумил вас и не настроил на подозрительный лад — в той же мере, как и меня — и как короля.

— Я ничего этого даже не подозревал, — уверял Балю.

— Ну-с, ваше высокопреосвященство, — язвил Неккер, — по-видимому, заговорщики волшебным образом портят взаимными сюрпризами план совместной работы. Герцог ни с того ни с сего демонстрирует живой перечень королевских грехов; вы собираетесь наворожить никем не жданное восстание; одному богу известно, какие волшебные силы способен вызвать третий и, пожалуй, самый лучший заклинатель и маг: король! Серьезно, ваше высокопреосвященство, вы ведь сами видите — в нем что-то кипит; вы, конечно, видите и то, что он глядит на вас с дружелюбием отнюдь не чрезмерным. Будьте осторожны, монсеньор, избегайте разговоров с глазу на глаз с бургундскими вельможами, даже с Сен-Полем, даже со мною; будьте осторожны!

Балю слегка побледнел. Шаги и голос Бурбона снова послышались ближе.

— Герцог обо мне говорил? — торопливо зашептал кардинал. Оливер отрицательно покачал головой и вышел на галерею. Балю на цыпочках поспешил к себе в комнату.

— Ты с кем-нибудь говорил? — недоверчиво спросил король и осмотрелся кругом.

— С его высокопреосвященством, — ответил Неккер и глянул вскользь на Бурбона.

— Государь, брат мой, — сказал Людовик приветливо, — пора уже переодеваться для пиршества.