Король удивленно взглянул на него.

— Я не знаю ничего лучше, — печально произнес он, — я знаю смерть, но только для других; такая смерть не светла и не красна. А покуда я жив — я король; и не в силу одной лишь случайности рождения! Я воистину единственный человек в государстве, который может, который способен быть властелином. Что сталось бы с этой великой страной, не будь меня сейчас на свете, — меня с тобой? Я обязан любить нашу жизнь, друг, и ты должен будешь помочь мне, когда приблизится Великий Враг.

Оливер потупился; казалось, разговор этот волнует его.

— А разве не легче было бы бороться с Великим Врагом, — воскликнул он, — если бы король христианин и чужую жизнь научился ценить и беречь, как сокровище?

Людовик задумчиво покачал головой.

— Господь не судил, чтобы борьба далась мне легко, — нерешительно произнес он, — господь не судил мне быть кротким государем. — Он помолчал минуту, а затем с ударением сказал:

— Брат, не смей ссылаться на бога: ты сам можешь помочь.

Оливер шагал взад и вперед по комнате; глаза его светились лаской и добротой.

— Хорошо, — прошептал он, — я последую за вами, когда вы отойдете от людей и останетесь в одиночестве. В великом вашем единоборстве вы будете не один, государь. Но до рубежа далеко, и много предстоит еще горя.

Людовик сжал руки и тяжело дышал.

— Выздоровеет Анна? — поспешно спросил он, желая и безумно боясь услышать ответ.

Неккер посмотрел на него с состраданием:

— Быть может, — сказал он.

В дверь постучали. Король сердито поднял голову. Но Оливер уже бросился к выходу:

— Кто там?

— Гонец от старшего камерария ее величества со спешным донесением.

Оливер распахнул дверь, вырвал из волосатой, дрожащей от усталости руки посланца пергаментный свиток и подал его королю. Тот медленно и серьезно взломал печати. Во время чтения ни один мускул в лице его не дрогнул. Но Оливер заметил, как блестят его глаза, и радостно улыбнулся. Людовик обернулся и долго глядел на Оливера.

— Ты не ошибся, друг. Дофин родился и будет жить, ее величество вне опасности. Король может радоваться.

Он встал и подошел к окну.

— Как зазеленело все кругом, — сказал он, а затем, изменившимся голосом: — Итак, у нас есть теперь дофин. Ты говорил, Оливер, что он необходим. Только через двадцать лет он сможет доказать, достоин ли он своих предков и своего сана, а сумеет ли он стать необходимым — это будет видно лет через тридцать, не раньше. Необходимы только мы с тобой — от этого я не отступлю. И я все так же жажду жить.

Неккер, стоя позади него, покачал головой.

— Государь, дофин всего несколько часов прожил на этой зеленеющей земле, а вы уже ненавидите его. Радость отца светилась в ваших глазах лишь столько мгновений, сколько у вас пальцев на руке. Государь, государь!

— Ах, Оливер, — жаловался Людовик, — как трудно королю быть христианином! Видишь ли, я бы, конечно, любил его, но ведь он родился для того, чтобы заменить меня. Таково проклятие, тяготеющее на королях; ненавидеть старших сыновей или бояться их. Я бы полюбил его, если бы его рождение не приговаривало меня к смерти, если бы я не должен был умереть, Оливер. И я честно скажу тебе все, потому что ты все должен знать: моя краткая радость не была радостью отца; то было богохульство, друг мой!..

Он умолк и откинул голову назад, словно прислушивался к каким-то еле внятным звукам. Потом шепнул:

— Брат, дальше скажи ты сам вместо меня.

Теплота его голоса тронула Оливера.

— …и радость по поводу того, что «мои чары», как вы это называете, победили, — докончил он. Король казался взволнованным.

— И это еще не все, Оливер! Моя греховная, страстная надежда простирается дальше!

Неккер побледнел.

— Этого я не смею произнести, — тихо ответил он.

— Таких вещей не говорят, государь!

Но Людовик резко обернулся, весь красный, с горящими глазами:

— А я смею произнести! — вскричал он. — Чары, вызывающие к жизни, могут побороть и смерть!

Оливер отступил несколько шагов назад и печально потупился.

— Но мы еще по сю сторону рубежа, — горестно шепнул он. — Государь, разве не вы только что были жалким страдающим человеком?

Король медленно поник головой. Страдание вновь напомнило о себе.