Оливер усмехнулся.

— А разве не может и добросовестная уступка оказаться фиктивной? — ответил он вопросом. — Герцог едва ли продержится более пяти лет. Разве наши добрые союзники, вроде герцога Лотарингского и Кампобассо, не роют ему могилу? Спокойно соглашайтесь на уступки!

— Ваше великодушие принесет вам тем больше прибыли, чем шире вы будете им пользоваться. Отдайте герцогу не только Люксембург, который отходит к нему как ленное владение, но и все земли и города коннетабля в восточной Пикардии, Энской области и в Арденнах! Отдайте ему все движимое имущество коннетабля! Золото Сен-Поля крепко прикует бургундского герцога к востоку, где он найдет гибель. Уверьте его в вашем дружественном нейтралитете относительно его лотарингских дел, и вы получите две головы — завтра одну и через несколько лет другую.

Несколько дней спустя гроссмейстер передал ключи от городов на Сомме канцлеру Кревкеру, наместнику герцога, и показал ему грамоту о даровании герцогу поместий Сен-Поля после их конфискации и о предоставлении свободы действия в Лотарингии. Эти документы были платой за особу коннетабля. Кревкер приказал тотчас же доставить Сен-Поля под надежной охраной в Перонну; одновременно он дал знать обо всем герцогу и просил у него приказа о выдаче Сен-Поля, в которой теперь нельзя уже было отказать. Герцог опять заколебался; в течение восьми дней от него не было никаких известий.

Но город Нанси не сдавался. Когда же гроссмейстер предъявил ультиматум Людовика, требовавшего выдачи Сен-Поля в течение недели и грозившего в противном случае военными действиями, канцлер дал знать своему государю, что он снимает с себя всякую ответственность за предстоящие события, если несомненное право короля не будет удовлетворено. Через сорок восемь часов канцлер получил странный ответ. «В то время, когда мы находимся на театре военных действий, вы являетесь нашим наместником и носителем исполнительной власти». В тот же день коннетабль, окруженный двумя сотнями бургундских кирасир, был отведен в ставку графа Даммартэна, который, вежливо и с серьезным лицом поклонившись ему, потребовал у него его меч.

Так как Сен-Поль в качестве королевского главнокомандующего не подлежал аресту, а его разжалованье могло произойти лишь после произнесения над ним приговора, то гроссмейстер привез его в Париж без оков как своего личного пленника. В течение всего пути они не обменялись ни одним словом; Даммартэн едва говорил даже с офицерами своего штаба; коннетабль же сидел в седле молча, не глядя по сторонам. Когда они приблизились к городу с юго-востока и над воротами св. Антония поднялся тяжелый массив Бастилии с башенками по бокам, коннетабль надвинул шляпу еще глубже на лоб и поднял воротник плаща. Так с закрытым лицом подъехал он рядом с Даммартэном к крепости через городские ворота и сквозь ряды солдат. У ворот Бастилии они были с официальной торжественностью приняты президентом парламента, его высшими чиновниками и советниками, королевским генерал-профосом и комендантом замка. Пикет алебардистов следовал за Сен-Полем, который быстрым движением опустил теперь воротник и снял шляпу. Президент и генерал-профос приблизились к нему с обнаженными головами, причем Ле Буланже произнес:

— Милости просим, монсеньор, будьте мужественны и чистосердечны. Вас ожидает королевское правосудие. — Тут он и профос снова надели шляпы. Сен-Поль тоже покрыл голову и хмуро взглянул на Тристана, который, вынув пергамент с королевской печатью, свернул его, слегка дотронулся им до плеча коннетабля и произнес своим тихим голосом:

— Именем короля объявляю вас, Людовик Люксембург, узником господина Филиппа Люллье, капитана Бастилии, и спрашиваю вас, согласны ли вы передо мною, профосом маршалов Франции, и перед парламентским судом отвечать по обвинению в государственной измене и преступлении против его величества, или же апеллируете вы к решению пэров, чего вы можете требовать по праву вашего рождения?

Так как коннетабль хорошо знал, что пэры, которые вообще враждебно к нему относились, в данный момент имели еще больше оснований стараться угодить королю, чем профессиональные судьи, и так как у него была странная уверенность, что для обвинения против него нет достаточных формальных данных, то он и согласился на парламентский суд. На него не наложили оков и не заключили в каземат, но поместили в довольно светлую башенную комнату, охраняемую стражей. Допросы начались сейчас же, но не дали должного результата, так как Сен-Поль оспаривал каждый пункт обвинения и пользовался гласностью процесса еще более искусно, чем Немур. Он то и дело ловко касался больного места короля: льежских дел и интриги Людовика с погибшим Иоганном Вильдтом, что, конечно, не входило в сферу обвинения и ни в коем случае не подлежало огласке.

Несколько дней прошли в тишине, показавшейся узнику более грозной, чем шум судебных заседаний. Ему, человеку пылкому и храброму, всякая неизвестность казалась особенно тяжелой. Он хотел бороться, но лицом к лицу с противником. Коварство короля одинаково пугало его и было ему ненавистно. Он становился все беспокойнее, боялся яда в пище, выстрела через окошечко в двери. Однажды вечером услышал он чьи-то незнакомые шаги; звякнул замок, и тяжелая железная дверь заскрипела на петлях. В комнату вошел с поклоном худощавый человек в флорентийском докторском плаще. Сен-Поль внимательно посмотрел на него и покраснел от гнева.

— Я ли это пал так низко, или король, что он никого не может прислать ко мне, кроме своего сыщика? — спросил он резко. — В качестве своего судьи я признаю парламент, а не сутенера, хотя бы он умел менять свое ремесло так же, как и цвет своих волос. С вами мне не о чем разговаривать! — и он грубо повернулся к Неккеру спиной. Тонкие губы Оливера стали еще тоньше, а ноздри задрожали.

— Цвет моих волос сегодня настолько естествен, — сказал он холодно, с угрозой прищурив глаза, — что вы без всякого колебания можете счесть его зловещим, монсеньор.