Значит, худо, раз Иван подумал, будто он не вернется. Обида, возникшая при встрече, и неизгладимая память о собственной вине заставили Матея уклониться от дружеских объятий. И вновь ожила у него в душе неприязнь, рожденная прежде в результате стольких ссор и стычек с Иваном. В суете встречи он тем не менее успел различить на лице товарища следы перемен, и это его тоже смутило. Постоянные опасности, среди которых тот находился, видено, ожесточили его.

– Подлая иезуитская западня! – дрожа от ненависти, рассказывал Иван. – Они схватили учителя в тот момент, когда он стал для них наиболее опасным. Для него, да и для всех нас это страшный удар, но, если мы его выдержим, может наступить решающий перелом. Марк Антоний в Замке святого Ангела, поэтому сейчас перед каждым католиком встает необходимость выбора. Спасение христианства придет оттуда.

Матей не любил слушать эти упрямые заклинания, которые перенял от Доминиса его самый верный ученик. В любой ситуации они пытались увидеть признаки благотворных перемен, даже теперь, когда железные ворота Замка лишали всякой надежды. Иван уловил на лице друга знакомое выражение неверия и продолжал еще более непреклонно:

– Здесь, в Риме, многие священники п монахи осуждают усилившиеся гонения и открыто требуют реформ. Курию ненавидят, а группа молодых теологов намерена начать острую дискуссию…

– Как нам помогут эти дискутирующие теологи?

– Есть и другие недовольные…

– Тьфу! – презрительно сплюнул Матей.

Его малодушие вывело из равновесия и без того озлобленного Ивана, всегда непримиримо и фанатично опровергавшего любые колебания. Однако на сей раз он овладел собой.

– А как бы, по-твоему, следовало поступить? – подозрительно спросил он своего сомневающегося товарища.

– Не знаю, – задумчиво протянул тот, – теперь не знаю.

– А раньше?

Матей умолк, чтобы вновь не разжигать старый, болезненный для них обоих спор. Ведь он возражал против отъезда Доминиса из Лондона, предвидя, подобно многим рассудительным его сторонникам, как будут развиваться события. Тогда они тоже в два голоса толковали ему о переломе, спасение христианства-де требует вмешательства, глубоко разгневанные на малодушного, который, однако, вслух выражал их собственные тайные опасения.

Надеясь поднять дух своего товарища, Иван повел его к брату Бернардо, чей маленький и бедный монастырей на окраине Рима служил приютом для недовольных. Снаружи эта старая обитель францисканцев казалась убогой, но внутренний дворик с каменным колодцем и двумя старыми смоквами создавал настроение покоя и умиротворенности. Здесь можно было уединиться, укрыться от навязчивого жестокого мира. Сейчас небольшое общество, собравшееся вокруг старого настоятеля, испытанного друга Доминиса, было занято обсуждением дел в Ватикане. Брат Бернардо представил новичка своим гостям, и разговор продолжался Его вели два клирика, один – худой со слишком крупной для хлипкого тела головой, другой – упитанный и живой с быстрым взглядом исподлобья; остальные – три монаха и один капеллан – внимали им, видимо далеко не во всем соглашаясь, что сразу бросилось в глаза гостю.

– Церковь опирается на Писание, это неоспоримо, следовательно, возглавлять ее должны те, кто лучше знает священные тексты, в противном случае рушатся все основы… – с юношеским педантизмом возводил воздушные замки тощий философ.

– …что и происходит на деле, – в тон ему продолжал второй. – В курии утвердились щеголи и невежды, сплетники и охотники за должностями, алчные и наглые. Церковь может возродиться лишь в том случае, если представительная коллегия теологов возвратит ей первоначальное мессианское назначение. Кто из кардиналов после смерти Беллармина продолжает заниматься схоластикой?

– Они заплыли жиром и ослабели духом, они заняты только своими шляпами, – подхватывал первый. – Несколько дней назад я публично доказал Бандини, что он не знает текстов святого апостола Павла. Он неверно цитировал его Послание. И подобные невежды становятся во главе Священной канцелярии!

– Старый кардинал, – заметил настоятель, – очень на тебя рассердился.

– Пусть его, пусть! – самодовольно улыбался тощий хулитель.

– А нас всех, до тонкостей знающих Аристотеля, Фому Аквинского и Беллармина, – сетовал его собеседник, – держат вдали от святого престола. Чтобы добыть местечко в курии, надо быть глупее самих кардиналов или по крайней мере таковым притвориться. Наглая посредственность повсюду душит смелый дух.

– Вот поэтому церковь и остается без светоча, – заключил первый, – в то время как повсеместно требуют реформ и пересмотра основ и повсюду распространяется светская образованность. Мы, римские теологи, должны решительно встать в первые ряды, как бы тому ни сопротивлялась эта каста, мы должны это сделать во имя сохранения апостолического престола!

Матей с отсутствующим видом грыз инжир. Он был голоден, и теологические упражнения лишь усиливали у него в желудке ощущение пустоты. Эти два голубчика тоже свято уверовали, будто богословское образование дает им право на кардинальские шляпы. И теперь бросаются на бастионы, в которых утвердились другие. Тщетное единоборство! Даже если им удастся подняться наверх, что из того? Ни каких перемен не последует. Ревнители богословия уже бывали наверху, но затем они неизменно оказывались повергнутыми. Сдержанность и отчужденность Матея обратили на себя внимание пылких спорщиков, и они не преминули осведомиться о его мнении.

– Церковь прогнила, я с вами согласен, но предоставьте ей гнить и дальше, ей достаточно самой себя, и она не может встать лицом к новому времени. Мы поступили бы разумнее, если б…

– Если б что?

– Что бы ты сам сделал, брат Матей?

– Я охотнее обратился б к светским делам и занялся наукой. Конечно, если бы это еще было для меня возможно.

– Но это невозможно, – возразил Иван, – ни для кого! Привлечь церковь на свою сторону – вот главное в наше время. Судьба Марка Антония, попавшего в лапы инквизиции, заставляет каждого христианина сделать выбор. Пора перестать ворчать по углам, надобно перейти к решительному действию, дабы освободить учителя во имя торжества его мысли! Христианский мир может быть избавлен от схизмы, от меча и костра лишь в том случае, если согласится с мыслью Доминиса о лишении папы светской власти и о равенстве церквей!