Равнодушие было ответом на его пылкий призыв. Да, да, да, вяло шевелили губами присутствующие, обламывая раскаленный наконечник вызова. Добродушный капеллан выразил сочувствие несчастному сплитскому архиепископу, его соболезнующе поддержали и францисканцы. Арест великого поборника единения предвещал повсеместные гонения, которых опасались все здравомыслящие. Железный кулак папы Павла V остался в памяти недобрым воспоминанием. Оба философа молчали, очевидно придерживаясь о случае Доминиса особого мнения, как, впрочем, и обо всем на свете вообще. И лишь после того, как брат Бернардо внес тяжелый глиняный кувшин с вином и пузатый теолог поспешил сделать добрый глоток, они стали оттаивать, зарумянившийся толстяк заметил вскользь, что обвиняемому не хватало метафизического чутья, в ответ на что также порозовевший Иван потребовал разъяснений.

– Доминис остался естествоиспытателем, – рассуждал пухлый метафизик, – а паука не идет дальше поверхностного, внешнего созерцания явлений. Ученому-физику оказалась недоступна божественная предопределенность всего сущего. Вино у него в сосуде сохранило свой вкус и после брожения. Разумеется, поглощая его и осязая своими органами чувств, он и не мог воспринять ничего иного. Святые обряды и таинства для него – лишь внешние символы и пустые воспоминания о муках Спасителя.

– В этом – слабое место книги «О церковном государстве», – поддержал худой. – Ум, перегруженный фактами науки, не достиг онтологического уровня, который позволил бы ему познать суть вещей. Соответственно этому и его якобы радикальная критика вообще не достигла ушей столпов папства.

– Странно, – заметил толстяк, – что он, физик, обратился к вопросам теологии.

– Он атаковал церковь извне, – распаляясь, вещал тощий философ, – нападал на нее с позиций мирян, с позиций эмпирического знания.

– Неправда! – взорвался последователь Доминиса. – Кто глубже его знает евангелие? Он доказал, что принципы римской церкви противоречат Священному писанию и христианскому учению.

– Ересь! – разом воскликнули оба философа.

Воцарилось мучительное молчание. Стороны, отбросив внешнюю сдержанность, обнаружили свое истинное лицо. Недовольные курией теологи не отрицали, как выяснилось, догмата о первенстве римской церкви, который они впитали, так сказать, с молоком матери. А Иван слишком поздно увидел свою ошибку, умолкнув лишь после подмигиваний Матея. Ситуация не позволяла друзьям полемизировать дальше с этими более или менее терпимо настроенными монахами. Напрасно гостеприимный брат Бернардо угощал их старым вином. Настроение согласия больше не возвращалось, и ученики опального архиепископа, которых обвинили в ереси, ушли огорченными.

Не возразив ни единым словом обоим философам, Матей весь свой гнев обратил теперь на старого друга-соперника. Пренебрежение к работам Доминиса, брошенное с метафизических высот, укрепило его сомнения. Твердыню церкви невозможно атаковать извне; она должна разложиться изнутри. Доминис хотел опередить время, и поэтому им обоим вместе с ним суждено кончать жизнь узниками Замка святого Ангела.

– Ты надеешься на помощь этих перипатетиков? – насмешливо спросил Матей, когда ворота обители францисканцев захлопнулись за ними.

– Найдутся и поумнее, – печально ответил Иван, – среди нищенствующей братии. Я побывал в Риме всюду, где хоть что-нибудь говорят против курии и иезуитов.

– И ты веришь, будто сможешь поднять обитателей этих нор и освободить учителя?

Упрямец молчал, поколебленный в своих надеждах. Они шли мимо грязных жалких лачуг, окруженные толпой ребятишек, клянчивших милостыню. Кривые шумные удочки тянулись к центру города. Здесь вымаливали подачки и торговали, ссорились и целовались под оглушительный стук молотков, раздававшийся из мастерских ремесленников. Пробираясь к своему дому, монахи достигли пустынной площади, где находилась Римская коллегия. Это замкнутое четырехугольное здание обращало на себя внимание двумя входами, высокими окнами и большими круглыми часами посередине. На шпиле колокольни торчал простой крест, а под ним триумфально развевался флаг; видение это угрожающе возникло вдруг перед взором усталых монахов.

– Об эту иезуитскую скалу, – шепнул Матей, – разбился наш парусник. Иначе надо было поворачивать руль – по течению времени.

Левая дверь на фасаде здания вела во внутренний двор, в правую с верхних этажей спускались воспитанники этого заведения – в длинных сутанах, сосредоточенные и серьезные. И на этот спаянный железной дисциплиной отряд воинов церкви в одиночку ринулся ученый! Мысль гения бросила вызов общепризнанной догме! Исход сражения и не мог быть иным.

– В другую сторону следовало выворачивать, – повторял Матей, шагая рядом с угрюмым Иваном, – в другую.

– Куда же, по-твоему?

– Не стоило снова надевать это монашеское рубище, раз мы отказались от обетов.

– Ты сам знаешь, учитель просил папу Григория Пятнадцатого освободить нас от присяги ордену. Но пока не было получено его согласие, необходимо…

– Лицемерие! Да, лицемерие, оно всегда необходимо. С одной стороны, он всячески возносил свою истину, а с другой – вместе с нами играл в детскую игру – прятки. Абсурдно!

Ивана раздражал малейший упрек в адрес учителя. Он страстно верил в него, находил оправдание любому его поступку, а когда защищать становилось трудно, яростно бросался на критика.