– Марк Антоний! В том, что ты опирался на евангелие, тебе нет упрека. Но стремился ли ты сохранить верность церкви?

– Стремился…

– Стремился, хвала господу! И даже живя там, в протестантских странах?

– Конечно, и тем более!

В ответ раздался смех.

– Гость при дворе английского короля, – издевался комиссарий над самозваным защитником католицизма, – верен церкви? Человек, напечатавший за морем книгу «О церковном государстве», верен церкви?

Даже самого Скалью, пытавшегося быть беспристрастным, изумил этот ответ. В Лондоне чувствовать себя большим католиком? Это лишало слова обвиняемого всякой убедительности. Скалья растерянно отодвинулся к двери, надеясь незаметно ускользнуть. Яростная злоба закипала под сводами просторного зала, злоба, грянувшая, подобно грому, из черной ватиканской тучи.

– Сперва выслушайте меня. Я хотел… – молитвенно сложив руки, крикнул охваченный ужасом человек.

– Ты хотел… – Бандини громко читал отрывки из его книги под все более неистовые вопли: отступник, реформат, протестант!

– Выслушайте меня! Выслушайте… – Отчаянный крик Доминиса заглушил все голоса.

Комиссарий положил руку ему па плечо, и мгновенно воцарилась тишина. Инквизиция приступила к делу. Желание быть выслушанным угасло в осужденном, когда монах обратился к нему:

– Ты получишь возможность высказаться.

– Да?

– Разумеется!

– Каким же образом?

Бесстрастный доминиканец объяснил процедуру. Сперва обсудят сочинения, в которых, как подозревают, содержится ересь, затем будет изложена суть имевших место отступлений, и после этого речь пойдет о спасительных догматах. Если это не вернет заблуждающегося в лоно истинной церкви, ему уменьшат дневной рацион. Должно быть, старец уже немало страдал в своей темнице от голода, ибо эта угроза оказала свое немедленное действие. Чего стоит самый острый ум в теле, привыкшем к неге? Заставляя Доминиса воспарить духом в заоблачные высоты, церковь крепко удерживала на земле его тело. Комиссарий продолжал разъяснять процедуру, которая откровенное насилие превращала в юридически оправданный акт. Коль скоро строгий пост не пробудит в душе отступника раскаяния, наступит черед пытки… Скалья взялся за дверное кольцо, намереваясь покинуть зал. Он не смог бы видеть, как человека истязают на колесе, мучают в испанском сапоге, под сосудом с капающей водой.

– Святейший! Папа Урбан Восьмой. – Тело Доминиса сотрясала дрожь, и у него не было сил совладать с нею. – Я вернулся из Англии по собственной воле, следуя призыву твоего предшественника папы Григория Пятнадцатого. В качестве декана Виндзорского, по традиции состоявшего королевским советником в делах внешних, я содействовал примирению христианских земель. Посредничать между воюющими весьма опасно. Чаще всего такой посредник вызывает ненависть обеих сторон. Все мои опасения или мои привилегии оценивай как угодно, однако победил вопль, донесшийся с европейской Голгофы, победили ужасы нынешней религиозной распри. И я отправился сюда вопреки всем предостережениям, протестам, угрозам… Я надеялся обсудить с вами причины раскола, поговорить о власти церкви, о реформации, да, я ожидал решающей беседы с вами, отцы церкви, с учеными теологами, с друзьями…

– И ты побеседуешь здесь, – с иронией прервал его Барберини, – в мире, с друзьями.

– Здесь, в Замке святого Ангела, с друзьями?

– Да, с монсеньором Скальей.

Металлическое кольцо обожгло ладонь кардинала Мысленно уже покинув судилище, он вдруг снова оказался на адских кругах Замка святого Ангела. Он не ослышался. Повелитель королевства земного и владыка царства небесного произнес его имя подчеркнуто неторопливо, с фатальной многозначительностью.

– Со мною? – Охваченный изумлением праведника, Скалья повернулся к папе.

– Да, с тобою, кардинал.

– Я не понимаю…

– Со временем поймешь…

На лице папы застыла маска напускной доброжелательности, под которой чувствовался коварный и холодный деспот. Мстил ли он сейчас за то, что Скалья отрицательно отнесся к избранию флорентийца, величественного и ослепительного, но лишенного подлинных христианских добродетелей? Окружающие также были ошеломлены. Князь римско-католической церкви любил изумлять свой двор, неожиданными решениями, ибо, подписывая подготовленные канцелярией бумаги, он чувствовал себя лишь исполнителем чьих-то чужих желаний. Собственной властью во всей ее полноте он наслаждался лишь тогда, когда мог приказать сделать нечто чрезвычайное, вроде, например, сегодняшнего. Разумеется, находились льстецы, которые ничем не позволяли себя смутить и подобные самодержавные капризы называли «мудрыми и величественными». А не защищает ли еретика «святой» кардинал? Это могло быть веской причиной. Скалья вдруг оказался перед ледяной стеной отчуждения. Тщетно искал он в чьем-либо взгляде сочувствия или ободрения. Сморщенные физиономии, потухшие глаза – лица этих людей походили на мертвые маски. Предоставленный самому себе,исполненный страха и отвращения, кардинал обратился к наместнику Спасителя на земле:

– Ты и меня заключаешь в темницу?

– Помилуй! – Маффео Барберини умел разыгрывать изумление. – Что пришло тебе в голову, высокопреосвященный? Не ты ли являешься подлинным столпом нашей церкви?

– Так, я полагал, было до сих пор.

– Полагай и в дальнейшем! Репутация праведника в глазах всей Европы делает тебя наиболее подходящим кандидатов.

– Нет?

– Прости, Святейший, не могу.

– А ты бы всегда хотел играть роль заступника? Разумеется, она тебя ни к чему не обязывает. Но теперь иной случай, и ты можешь на деле проявить себя верным слугой Господа нашего и его церкви. Наш апостолический престол подрывают люди двоедушные, они клевещут на меня, распространяют обо мне сплетни, озабоченные якобы восстановлением единства и чистоты христианства.

– Среди них слышны и голоса искренне озабоченных.

– Мы не забываем, дорогой брат, – поддержал папу генерал иезуитов, – что твои выступления в конклаве кардиналов были именно такими!

Однако Барберини эта реплика привела в ярость, и он с трудом сумел сохранить хладнокровие. Отношения между ним и генералом осложнялись с каждым днем. Будучи по характеру деспотом, папа не выносил могущественный орден иезуитов, к которому принадлежали все священники, исповедовавшие европейских Габсбургов. Легким движением бровей выразив неудовольствие вмешательством Муция, папа предостерег вновь назначенного инквизитора: