– Спасибо тебе, Скалья! – прервал его раздумья Марк Антоний.

– Я не хотел…

– Коль скоро дошло до этого, папа не мог назначить мне лучшего судьи.

– Я охотнее стал бы твоим защитником.

– Ты полагаешь, дело обстоит худо?

– Я всегда искал хорошее даже в закоренелых грешниках.

– Я такой закоренелый грешник?

Обвиняемый ждал, что Скалья возразит: «Нет, ты не такой», но тот промолчал. А кардинала приводили в смятение глаза Доминиса – большие, сверкающие, проницательные, они словно видели его насквозь. Доминис превосходил Скалью ростом и казался еще более крупным благодаря своей окладистой бороде, так что кардиналу никак не удавалось охватить его одним взглядом. Инквизитор продолжал молчать, а Марк Антоний говорил, словно обращаясь к самому себе:

– Я боролся с грехом. С тех пор как начал думать, еще с иезуитской семинарии меня преследует тень Замка святого Ангела. Я бежал от нее все дальше и дальше, но ощущение погони не пропадало даже под кровлей Вестминстерского дворца. Странно! Словно бы даже оттуда меня притягивала к себе эта крепость… И когда меня провели наконец в эти железные двери, неведомая тоска ослабела. Словно на свет белый вышел из длинной подземной галереи. II вот я стою здесь. И некуда мне деваться. Этот экзамен, я предчувствую, надеюсь, принесет мне избавление.

– Господи всемогущий! – воскликнул аскет самаритянин. – После долгих лет исполнения ангельского обета послушания повстречаться с тобою в Замке святого Ангела!

– Я в этом не виноват.

– Но и не вовсе чист.

Вялую беседу прервал приход генерала ордена иезуитов, и оба они мгновенно оказались в острой позиции обвиняемого и обвинителя, противостоя друг другу. Муций возвратился из каменных казематов холодным и бесстрастным, слепое олицетворение абсолютного повиновения, какого он требовал и от своих собратьев. Следом за ним надзиратель волочил туго набитый мешок, а в раме дверей у него за спиной остановилась женская фигура в белом монашеском одеянии.

– Сочинения Доминиса! – Муций указал рукой на мешок, который монах бросил на пол. – Изданные и готовые к печати. Пусть они послужат тебе доказательствами, высокопреосвященный. Наши провинции поражены чумою доктрины Доминиса.

– Он, глава нашего диоцеза, – патер Игнаций, сопутствовавший своему генералу, ткнул пальцем в Доминиса, – склонял па свою сторону далматинских епископов, дабы оторвать Далмацию от святого престола и самому возглавить церковь.

– Ты слышишь, высокопреосвященный, – предостерег Муций вновь назначенного инквизитора, – не будь железной руки ордена иезуитов, эти провинции бы отделились. Дьявол раскола по ту сторону моря не дремлет.

– Прости, брат, – вспыхнул представитель всемогущего ордена на далеком далматинском побережье, – мы, хорваты, столетиями обороняемся от нападения османов.

Как бы осознав обиду, нанесенную собрату, генерал благословил оплот христианства и тем самым заставил Игнация умолкнуть. Затем сухим жестом подозвав стоявшую в стороне монахиню, он представил ее Скалье как сестру Фидес. Та низко поклонилась кардиналу, который не без чувства смущения ей отвечал. Начавшая седеть, с морщинками в уголках глаз, женщина сохранила спокойную, вполне соответствовавшую ее монашескому одеянию красоту. Золотой крест на высокой груди, которая явно нарушала монастырские каноны, свидетельствовал о ее особых заслугах перед орденом. Муций сообщил растерявшемуся аскету, что честная сестра давно находится на службе его ведомства и ей доступны многие тайны сплитского архиепископа. При этом замечании монахиня опустила голову, однако на лице ее не было заметно ни тени смущения или стыда, и это заставило аскета погрузиться в предположения, которых вообще он старался избегать. Привыкший за долгие годы служения церкви к богомольным кокеткам, он сейчас вдруг испытал неведомое волнение перед этой красавицей, столь не бесплотной, но укрощенной в монашестве.

– Корни поступков людских чаще таятся в телесной похоти, нежели в интеллектуальном любопытстве или моральных сомнениях, – назидательно сообщил кардиналу-неофиту великий инквизитор.

– В этом мы не можем отказать Марку Антонию – всем своим интеллектом он стремился к познанию истины.

– Того же мнения придерживался И наш святой орден, доверив ему кафедры в Вероне, Брешии, Падуе. Его ревностное служение в наших, воспитательных учреждениях было замечено. Однако, поддавшись искушению преследовавшего его злого духа, он вышел из нашего ордена и был поставлен епископом в город Сень. Это стало началом его отступничества. Освобожденный от всяческих пут, он все быстрее начал скользить вниз, увлекаемый честолюбием и алчностью. И дожу Венеции удалось вскоре его подкупить…

При этих словах обвиняемый вздрогнул, но не посмел вступить в разговор, а иезуит Муций, с ненавистью глядя на него, продолжал:

– Стакнувшись с венецианским провидуром, [10] окружившим сеньскую гавань, он позволил заточить в темницу и погубить вождей ускоков, врагов Венеции и верных чад нашей церкви.

Итак, бывшему епископу предъявили обвинение, бросили прямо в лицо, и не оставалось ни малейшей возможности к отступлению. Растерявшись, он почти пал духом, однако скоро пришел в себя, и ему стало даже легче оттого что все позади.

– Это наговоры, генерал! – Повернувшись к Скалье он пылко протестовал. – Сажал и вешал в Сене императорский полковник… [11]

– По твоему доносу!

– Чем ты это подтвердишь?

– Избежав отмщения у скоков, он в Риме затеял интригу с воспитанницей кардинала Меллино, – продолжал обращаясь к растерянному инквизитору, иезуит. – Мошенник!

– Если бы мы, генерал, – возразил Скалья, – начали очищать курию от развратников…