И Марк Антоний, примас Далмации и Хорватии, пишет в глубокой ночи пограничной провинции, пишет завещание своего умирающего времени, пишет с вдохновением творца новой harmoniae mundi. [53] Иногда чьи-то шаги, словно в удивлении, замирают по ту сторону венецианских окон, на которых танцует отражение свечи. Кому пишет этот отшельник? Потоки ветра мчатся вниз по крутизне горных массивов, наталкиваясь на древние разваляны, прежде чем разлететься в стороны над поверхностью волнующейся морской пучины. Невидимые воздушные массы стучат по обветшалым кровлям, сотрясают расшатанные балки, продувают насквозь астматические расщелины, забираются под скрипящие двери и в окна. Все трепещет, все в напряжении, дворец полон воя и чьих-то стонов, обитатели города молчат или бормочут что-то, одолеваемые ночными кошмарами. В промежутках между ударами ветра раздаются шаги запоздалых прохожих, и ночной соглядатай крадется к подозрительному огоньку. Развалины спят, погруженные в тысячелетние воспоминания, посреди всеобщей ломки и гибели, а Доминис вслушивается в звуки далекого урагана и пытается укрепить свой дом. Папа и генерал ордена иезуитов превратили церковь в грязное орудие личного деспотизма. Лютер предал реформацию германским князьям; император Священной Римской империи и король хорватов и венгров готовится нагрянуть с войском на гуситские Богемию и Моравию, вместо того чтобы попытаться загнать османовобратно в Азию. Полумесяц немедленно скрылся бы за европейским горизонтом, если б христианский мир обрел согласие. Ни папистам, ни протестантам не удалось найти ключ к миру – его держала рука неведомого писателя, заброшенного к турецкой границе. Сплитский отшельник создавал книгу о новом обществе с пророческой убежденностью в том, что именно ему в конечном счете суждено решить судьбу своего народа. Иначе не вырваться из тисков между святым престолом и подступающими варварами, лишь изредка предпринимая контратаки, которые дают передышку. Все, о чем он годами безуспешно спорил с курией, предстояло вынести на международный форум. Восстановление н собирание растерзанных, опустошенных и отчужденных земель могло быть достигнуто только с помощью действий на европейском фронте.

И в то время как иезуитские соглядатаи сообщали об отступлении и растерянности строптивого предстоятеля, на самом деле он начинал решающую беспощадную битву. Ничто уже не могло остановить его пылкую душу, даже смутное, неосознанное предчувствие того, что он один против тьмы. Что толку, если справа и слева ему светят костры еретиков? Прометеев огонь его размышлений сжег ограждения и укрытия. Конструкция железной логики закалилась в пламени исследований. Каждый тезис, взятый в отдельности и когда-то пугавший его, теперь, обретя систему, представлял собой неприступную твердыню. Архиепископ упивался вновь найденным могуществом, забывая, что свое детище защищает лишь оподин.

Не слишком ли он щекотал гусиным перышком всесильного противника? Христос вел за собою двенадцать апостолов и парод, который жаждал прихода мессии, а ведь он – совсем один, здесь, на остатках Хорватского королевства, окруженный спасающимися от турок беглецами, венецианскими наемниками, папскими крестоносцами. Горстка семинаристов и свободомыслящих горожан ровным счетом ничего не значила в глазах Европы. Начинать поход отсюда, с далматинского побережья, означало обрекать себя на верную гибель. Ему приходилось таиться от членов своей общины, восхвалявших папу-освободителя, – они не питали доверия к турецко-венецианским комбинациям архиепископа, его попыткам церковных реформ, к его учености. Водрузи он над этой землей знамя своего государства, вороны тучами слетятся к нему. Здесь не на что и не на кого было надеяться. Он должен организовать свой лагерь па европейских полях. Его войско поднимет книга. Самый верный его оплот в борьбе – будущие, далекие пока читатели. Печатное слово отомкнет ему железные ворота городов, и тогда со своим авангардом, во главе обретенных союзников он выступит в путь. Ибо, если не эта надежда» что же еще оставалось ему на развалинах императорского дворца в ожидании смерти?

Наверху ударили колокола, оглушающе-нагло, устрашающе-торжественно. Годами, изо дня в день, слышал он эти звуки у себя над головой, они возвещали об утренних и вечерних службах, акафистах в честь девы Марии, понтификальиых мессах, пасхе и панихидах; он слышал их, почти не замечая. Но сейчас, на исходе дня, они стали звучать иначе, в голосе освященной меди таилась глухая угроза. Однако внимание писателя увлекла мысль о подступающем неприятеле. Классически четкие фразы еще стекали на белую бумагу с кончика вздрагивающего пера, хотя становились все более отрывистыми, перемежаясь расползающимися кляксами. Он досадовал па помеху, нарушившую нормальное кровообращение в сосудах раздумий. Теперь он переставал быть господином своего слова, нахлынувший поток увлекал его за собой вместе с бесчисленным множеством подземных ручейков. Минуты покоя, когда он мог взять в руки гусиное перо, были недолгими. Напряженная мысль папского вассала разрешалась сердитым посланием и несла его дальше, туда, где фатальное столкновение было неминуемым. Изменчивая община спешила к пристани встречать враждебный ему корабль, а он в одиночестве продолжал исповедоваться пачке листков.

К скрипу пера примешивался шорох грубой рясы. Сестра Фидес скользила по комнате, зажигая толстые свечи; они вспыхивали кроваво-красными огоньками и распространяли запах горелого сала. Всплески колеблющихся язычков пламени небрежно расшвыривали слова по глянцевитой белизне. Он любил работать в полутьме: мерцающая интуиция легче вспыхивала ярким озарением; пятна неровного света выводили его из себя. Он моргал, пытаясь избавиться от навязчивых светлячков, однако женщина тоже мешала ему, сперва шорохами и покашливанием, потом бормотанием и, наконец, повелительными возгласами.

– Марк! Марк! Надо приготовиться к приему. Папский посланец идет с пристани…

Проклятие! Он опередил его, иезуитский шпион, а так хотелось закончить. Теперь не успеть. Досаду увеличивало кудахтанье этой женщины, вечно экзальтированной л полной куриной мудрости; она непрестанно упрекала его: «Ты водишь и водишь пером по бумаге, словно тебе оттуда кардинальская шляпа выйдет, а на самом-то деле не миновать тебе синяков. О чем еще можно сказать после Священного писания, папских булл, постановлений церковных соборов, рекомендаций генерала?» Он не желал отвечать ей, да, не желал, этой глупой гусыне, стакнувшейся со всей сворой против него, пусть себе кружит и гудит, как голодная муха над пустой тарелкой, ей печем будет поживиться среди его бумаг. Всякий раз она неизменно увлекала его в постель, но с годами ему стала надоедать эта обезьянья игра; подлинное наслаждение он получал, лишь взяв в руки перо, обмакнутое в чашу невысказанного. А белая монахиня тем временем хлопотливо водружала митру на его упрямую голову и набрасывала церемониальную мантию, вытканную золотыми нитями.

– Ух, какое ты брюхо отрастил за столом. Много полезнее было бы осмотреть архиепископские маслиновые сады, виноградники, поля… На этой твоей ниве не будет благословения Священной канцелярии, – недовольно ворчала она.

– А? – вздрогнул писатель.

– A! – насмешливо повторила она.

– Что кудахчешь?

– Ощиплют тебя за это твое перышко.

– Много ты понимаешь, гусыня!

– Non sine aliqua democratiae admixtione ecclesiam ipsam gubernare, et consequenter…

– Ты знаешь латынь? – Он был ошеломлен.

– …et consequenter, – продолжала она с вызовом. – Petri primatum, seu papatum, ostendo cum evangelio et Christi institutione plurimum pugnare. [54]

– Моя фраза… – Он был потрясен. Растерянно принялся искать в груде бумаг то место, которое цитировала монахиня. Да, где-то в самом начале, в первой книге. – Моя фраза… – повторял он точно обкраденный.

– Твоя! – подтвердила Фидес. – Можешь не искать.