– Понимаю, – нарушил обвиняемый тягостное молчание.

Инквизитор был настолько поглощен созерцанием чудесных фигур, что не сразу осознал, что именно понимает этот человек, и, лишь когда тот с мучительным стоном повторил это слово, пришел в себя.

– Понимаешь? Что?

– Невозможно настаивать на всех своих тезисах.

– Ты готов от чего-то отказаться?

– Да.

– Как на тонущем корабле?

– Да. – Потерпевший кораблекрушение не противоречил своему допросчику.

– Наиболее опасно для тебя все, что ты писал о папе.

– Я отказываюсь от этого, – обреченно махнул рукой Марк Антоний.

– Отказываешься?

– Отказываюсь.

– Прямо с палубы в море?

С самого начала подводил Скалья старого упрямца к этому акту, но, когда он состоялся, испугался сам. Человек у него на глазах обратился в прах, увлекая в бездну вместе с собой и его, своего судью. День за днем, неделю за неделей вырастал перед ним облик еретика. И ничтожный инквизитор жил его величием. Гнушаясь по временам своим занятием, он тем не менее понимал, что дознание создавало ему некоторый ореол; и эта внезапно обретенная значительность сказывалась в изменившемся отношении к нему окружающих. Он стал персоной грата, тайным советником, охранителем догматов, которому надлежит осудить самого мудрого противника Рима. Знакомые смиренно обходили его, опасаясь задеть, горожане на улицах снимали шапки, женщины склонялись к его ногам. Скалья предчувствовал, что он будет обладать этим могуществом ровно столько времени, сколько будет находиться у него под дознанием еретик, и затягивал следствие к неудовольствию и папы, и генерала. И чем настойчивее подгоняли его Барберини и Муций, тем сильнее не желал он закапчивать процесс, тем меньше хотелось ему лишиться залога своей новой силы. Нет, нет, сперва нужно укрепить собственные позиции в курии! Он жаждет угодий, гарантий, наград, дарственных, прежде я ем сыграет свою роль. И вот то, чего он опасался, случилось: титан сломлен и вместе с собою увлекает в бездну своего инквизитора. Пытаясь удержать реформатора от падения, Скалья принялся потихоньку раздувать пепел, надеясь оживить в сердце Доминиса ненависть к их общему тирану:

– Следовательно, папа не монарх и не насильник, он не грабил твоих общин, он не разбойник, не развратник, не… не… Можешь ли ты написать иную книгу «О церковном государстве»?

– Попытаюсь… – сокрушенно пообещал кающийся.

– С прежним вдохновением, с прежней логической остротой ума?

– С большим опытом.

– Ты познал папу Урбана Восьмого, как и я. Ты знаешь, что он властолюбив, надменен, предан телесным наслаждениям, словом, он таков, каковы были папы до него и какими они будут после него, ибо святой престол в своем чреве носит подобных ублюдков, и это неизбежно, если следовать твоим выводам.

– Мои прежние выводы были основаны на недостаточных предпосылках.

– На недостаточных предпосылках? И ты понял это лишь теперь, в темнице?

– Нечто сломилось во мне еще раньше, при дворе Иакова, поверь. До своего отъезда в протестантские земля я видел лишь одну сторону, и притом только из одного, сплитского угла.

– А вдали римский паноптикум предстал перед тобой в увеличении?

– Сомнения стали точить меня, едва я попал в Англию. Печатая там сплитскую рукопись, я просил папу не бросать сразу в огонь мою книгу, но дозволить…

– …дозволить распространение твоих книг? Тех самых, где ты провозглашаешь папство вырождением христианства? И призываешь епископов к бунту против святого престола? Мне кажется, что большего фарисея церковь еще не вскармливала.

– Я искренне хотел, – Доминис пытался убедить Скалью в своей откровенности, – добиться, чтобы конклав рассмотрел мои тезисы и принял те, что направлены па благо церкви.

В душе инквизитор должен был признать, что Доминис больше взывал к католической церкви, нежели к англиканской или к немецким реформистам, хотя и немедленно попал в «Index libioram prohibitorum» [49] и был торжественно проклят святой конгрегацией. Отлученный вероотступник, однако, не порывал в Лондоне связи с родиной, и инквизиции пришлось основательно поломать голову над тем, как перехватить все его послания, памфлеты, книги и письма.

Это сокрушило отступника: проповедовать при легкомысленных европейских дворах и на ярмарках! Во время долгих путешествий ему пришлось сражаться с самым подлым противником, подстерегавшим за каждым углом, – с собственными сомнениями. Он не мог уже остановиться. Только вперед, всегда вперед, вот до этой самой башни, где, как предсказывал комиссарий Священной канцелярии, любой признает свои заблуждения. А сейчас, возвратившись назад, он заклинал:

– Меня привело в ужас единовластие королей, как некогда и пап, и я иначе взглянул на существо взаимоотношений между духовной и светской властью, что доказывается в моих последних дополнениях к книге «О церковном государстве»…

– Только и дела, – кардинал досадовал одновременно и на папу, и на его противника, – только и дела у Берберини, что задумываться над твоими теологическими дополнениями. Твои писания задели его как мужчину. Архиепископ Кентерберийский распространяет по Европе копия письма, где ты защищаешь папского ублюдка. Этого Маффео не простит тебе до конца дней своих.

– Мне налгали…

– Налгал тебе юный Барберини или нет, вовсе безразлично. Что бы там ни было, ты раструбил по всему свету о связи папы с Бьянкой Болонской. А трогать фавориток государей, Марк Антоний, опаснее, чем заниматься теологическими рассуждениями.

– Меня судят за эту сплетню?

– Господи, помилуй, он не может из-за этого осудить тебя. Но к его удовольствию, ты являешься воплощением всяческих ересей.

– Ты назначен произвести дознание.

– Ну и что же?

– Следовательно, не низкая месть руководит им. Он хочет по справедливости разобраться в моем деле.

Падший ангел горько усмехнулся наивной попытке своей жертвы вновь вознести его на прежний пьедестал. У него в душе не было больше трепета перед мессианской жертвой. Вкус грязи был отвратителен, но воспарить в неземные высоты оп более не мог. Познание совершилось, и после похмелья разом опустели сосуды с кровью мучеников. Он не желал больше тратить понапрасну мгновения быстро летящей жизни даже в роли глашатая вечной правды.