– Несомненно, это дело рук доктора Альберти, – воскликнул Матей. – Сразу можно узнать его стиль по мистическому пафосу, ссылкам на Пилата и пересказу архиепископских проповедей.

– Что станешь делать, Маркантун? – спрашивал Капогроссо своего друга, задумчиво стоявшего на ступеньках собора святого Дуйма.

– Что стану делать? Авторы этих листков прячутся за анонимом, и в то же время всем известно, кто стоит позади них. Против наветов, клеветы и оговоров у меня лишь одна защита: моя кафедра. С амвона я нанесу удар по иезуитскому заговору. – Примас был глубоко оскорблен.

Он вступил в кафедральный собор, размышляя, как ответить анонимным заговорщикам. Самое скверное заключалось в том, что этот мирок, закосневший в невежестве под постоянной угрозой турецкого кинжала, не созрел, чтобы выслушать правду. Однако архиепископ не станет умалчивать о своем споре с римским престолом, напротив, он подчеркнет, что не он исказил Христово учение, а они сами, те, кто стоит за подлой прокламацией! И он пригвоздит их к позорному столбу, как они хотели поступить с ним. Да, он подумывал о выходе из церкви, но теперь – ни за что! Мысль о том, чтобы после долгих лет взаимных обвинений дать открытый бой, вдохновила прелата; не глядя по сторонам, он устремился к кафедре. Но храм был пуст. На скамьях для капитула и для епископов не было ни одного человека. Столь же безлюдны были скамьи дворянства; лишь одна-две робкие фигуры бродили в огромном здании. Он сам оказался в западне… Это было хуже побиения камнями. Против анонимных инсинуаций и бойкота не было защиты. Пыл Доминиса угас. Ошеломленно смотрел он на притвор, освещенный солнцем, проникавшим сквозь высокие окна. У задней стены высилось кресло примаса, вдоль боковых – по обе стороны в два ряда – находились скамьи для клира, правая их часть представляла собой чудесный образец резьбы по дереву, шедевр мастера XIII века. В этой пристройке архиепископ предполагал созывать собор, как бывало при королях хорватских, здесь он намеревался заново провозгласить свое старинное право. Но кругом царило безмолвие, незанятое кресло примаса противостояло пустынным скамьям для дворян; не было и никогда не бывать разговору между предстоятелем и ею советниками. Далматинские епископы предали его точно так же, как себялюбивый, никого не подпускавший близко капитул. Подавленно и сокрушенно прощался Доминис со своим воображаемым королевством, осужденный на одинокие поиски в заоблачной вышине. Уродливые леса, поддерживавшие верхние галереи, были наконец разобраны, и мавзолей римского императора вновь предстал в первозданной красоте, чистый и просторный, готовый к торжественному приему нового гостя; однако нынешний архиепископ в своей пышной мантии не соответствовал более его чудесному убранству. Высокие своды, опиравшиеся на могучие античные колонны, усиливали ощущение пустоты и потерянности. Безлюдный собор словно раскрыл на одинокого проповедника свою пасть, в которой зубьями торчали каменные статуи святых и пылали в полутьме огненные языки витражей. Эта пасть кусала и заглатывала его во время бесчисленных утренних месс, торжественных служб, иллюминированных вечерних бдений, и вот теперь она выплевывает его, как обглоданную кость.

– Сплитский антипапа!

Доминис удивленно повернул голову к дворянским скамьям, где в пустом ряду стоял доктор Матия Альберти. Он сгорбился, словно не имея сил выпрямить спину, вогнутый куда-то внутрь самого себя. После стольких лет собачьего молчания наконец-то он выкрикнул свои слова, торжествуя и вместе с тем пугаясь собственного поступка. Голос его дрожал от напряжения.

– Сплитский антипапа! Ты хотел обрушить столпы власти Рима, ты хотел оплот христианства превратить в храм своего еретичества. Ты хотел возвысить трон над алтарем. А чего ты добился? Твое лживое учение разоблачено! Твой блуд открыт! Твоя церковь пуста!

Анонимный автор и распространитель ядовитых листков не выдержал и теперь бросал свои обвинения в лицо обвиняемому, сгибаясь и трепеща, изнемогая от гнета тяжкой, напряженной тишины. Но усталого человека, стоявшего на кафедре, не смела буря его злобы; скорее в растерянности, нежели во гневе, перебирал он в памяти причины их вражды, зародившейся в самом начале.

– Я противостоял римскому самовластию, верно, но почему ты отсюда выводишь, доктор, будто я хотел навязать вам себя как папу? Если некто воспротивится насилию, значит ли, что он сам должен быть насильником?

– Насильник ты непревзойденный! Ты посягнул на права капитула, ты посягнул на права дворянского совета, ты угрожал святым орденам, ты сокрушал все, что оберегало хорватские стены перед турками!

– Я носил митру хорватскую, вспомни, доктор! Митру растерзанного государства… Если б вы желали его обновления, вы присоединились бы ко мне. Но вы заботились лишь о своих привилегиях и бенефициях в отличие от ремесленников и крестьян.

– Ты возмущал лицемерного горожанина, ты возмущал нищенствующего попа, ты возмущал скудоумного крестьянина, а во имя чего? Что сотворили взбунтовавшиеся крестьяне в Северной Хорватии? Со своим вождем Матией Губецем [56] они разрушили замки и разбили крепости, после того как цвет дворянства во главе с Николой Зриньским [57] погиб под Сигетом. И там и здесь чужеземец-завоеватель мог использовать в своих целях этот сброд! Ты пришел сюда как чужеземец, желая разорить древний порядок и навязать свою волю…

Жалкий отпрыск славного сплитского семейства Альберти кричал с пустых дворянских скамей в безлюдном соборе, бросая вызов архиепископу. Одиночка, сейчас он представлял здесь свое спесивое дворянское сословие, защищавшее подвергшийся угрозе порядок. Верно, не мог не призвать Доминис, он остался чужд всем группировка» осаждаемой врагами общины. Каждая из них имела свои святыни и свои знаки отличия, недоступная для тех, кто не состоял ее членом. Отрицавший эти препоны и перегородки свободный ум неминуемо оказывался изолированным. Зажженные свечи в центральном алтаре как бы несли караул перед притвором, где темнел королевский трон. Так завершалось его правление, по существу даже не начавшись! Пространство позади колеблющихся свечей напоминало мертвецкую, отравляя легкие вонью свежей известки. Что здесь останется? Он попытался было убедить в чем-то своего сжигаемого лихорадочным пламенем могильщика.

– Каждый из вас прикрывается интересами своих единомышленников, неспособный услышать, что я говорю…

– Я слышал тебя, – перебил ревностный посетитель всех его проповедей, – я думал о каждом твоем слове. И тогда меня озарило… Ты – Понтий Пилат, прокуратор венецианских завоевателей! Так ты начал в Сене, так ты продолжал здесь, Пилат!

– Значит, ты меня поместил, безумец, в свою мистерию. А если б ты попытался понять мои намерения…

– Я раскусил тебя!

– Да, но только не меня, а созданный тобой призрак. Я хотел, чтоб вы узрели более широкие горизонты…

– И позабыли о своем, о том, что находится здесь? Этого ты хотел, премудрый Люцифер!

Произнося имя дьявола, доктор Альберти вздрогнул. Злоба завела его в такую даль, где до сих пор он еще не бывал. Растерянно смотрел он на архиепископа, стоявшего в торжественном облачении на кафедре у толстой колонны мавзолея, в окружении постыдных символов слепой веры. Брань вывела Доминиса из равновесия. Вспомнились многолетние оскорбления, а долго томившееся слово рвалось наружу. Обидчик вместо того, чтобы просить прощения, дрожа всем телом, оправдывался: