Поэтому в Апполонове меня интересовало все, и все, кстати, оказалось интересным. Вот его краткая анкета.

Происхождение. Старший сын в многодетной семье. Отец, Павел Феофанович, — знаменитейший в Башкирии пчеловод, прошел всю Отечественную, дважды был ранен, инвалид войны.

Своя семья. У Владимира Павловича две дочери, о которых говорит с нежностью. Младшая — студентка, старшая уже закончила институт, вышла замуж. «За военного?» — «Конечно!» — «Летчика?» — «Нет, за техника. Они тоже авиаторы».

Философия службы. Основной постулат Апполонов сформулировал коротко и четко: «За уважение народа служу».

…Еще одна наземная встреча — в Кабуле, в афганском, высокого ранга штабе. Там сначала упомянули при мне полковника-летчика, с которым связана какая-то необычная история, но сказали, что об этом человеке и об этой истории надо писать очень осторожно, потому что вообще-то такому человеку по служебному рангу летать уже не положено, да и возраст у него велик, и голое изложение событий может создать впечатление, будто техника у нас отстает, а это неверно — просто так уж сложилась конкретная ситуация…

На прямой вопрос, что же все-таки совершил этот высокопоставленный пожилой летчик, помявшись, ответили:

— Мост мешками взорвал.

Дальше сработал элемент журналистского везения. Узнав, что полковника в штабе не предвидится, я все же задержался, зашел к знакомым авиаторам — их многолюдный кабинет был как раз напротив полковничьего, мы попили по местной традиции чайку, поговорили «за жизнь», а через полчаса на пороге вдруг выросла высоченная могучая фигура полковника Б.

— Ага, сказал он. — Чай пьете, про штабные подвиги рассказываете.

Сказал это по-русски, успев, видно, узнать, что в штаб пришел советский журналист.

Маленькое отступление. Меня спрашивали и до сих пор спрашивают, как удавалось общаться с афганцами, не зная афганского языка. Приходится объяснять, что единого языка в Афганистане не существует, а есть целых три группы языков — иранская, индийская, тюркская. Правда, около четырех пятых населения говорит на двух, самых распространенных языках: на пушту — это язык чисто афганских племен, пуштунов, и на дари — литературном новоперсидском языке. Пушту имеет около пятидесяти территориальных и письменных диалектов. Множество диалектов и говоров есть и у дари. Языковая ситуация столь запутана, что, по логике вещей, из нее просто обязан существовать какой-нибудь простой выход. И он для советского человека действительно прост: распространенный в Афганистане дари в силу ряда исторических причин очень близок к языку нашей Таджикской ССР. Так что если в командировках неподалеку оказывался солдат-таджик, то языковая проблема переставала существовать. Помогало и приличное знание многими афганскими офицерами, особенно летчиками, русского языка. Помню, как летчик-истребитель капитан Мухтар Голь остроумно возразил однажды на мой комплимент, что он-де отлично говорит по-русски:

— Я по-русски не говорю, я по-русски шпарю!

Полковник Б. тоже «шпарил», не спотыкаясь даже на идиоматических оборотах, — сказывалось долгое, а теперь и постоянное общение с нашими авиаторами.

Должен, однако, заметить, что свое знание русского полковник поначалу использовал для словесных маневров: мало ли чего с кем случается, в печати надо говорить о типичном… Неожиданно помогли хозяева кабинета, которым тоже хотелось послушать Б., начали меня демонстративно убеждать, что историю слишком раздули, что мост и без мешков бы упал — такой слабенький мостишко… Полковник на это обиделся:

— Записывайте. А вы, молодежь, слушайте и учитесь.

Излагаю рассказ В. по блокноту, без рассуждений и комментариев.

«Мы проводили операцию против душманов, дело было на северо-востоке, в горах. Там над рекой стоял длинный узкий мост. Душманы по этому мосту туда-сюда ходят: ни окружить их, ни от базы отрезать. Вызывает меня генерал-лейтенант, руководитель операции: надо, говорит, мост взорвать, после операции восстановим, другого выхода нет. «Есть, отвечаю, взорвем».

Посылаю пару вертолетов, они под обстрелом заходят, бросают по две бомбы — прицельно бомбят, рассеивание минимальное, но в полотно моста не попали. Посылаю еще четверку — та же история. Больше вертолетов нет, да и сумерки уже. Прихожу на командный пункт, генерал-лейтенант спрашивает: что с мостом? «Завтра займусь, — говорю, — лично». Он головой качает, хмурится. Ну, не станешь же пехоте объяснять, что летчики отработали, как могли, просто дело весьма деликатное: американцы во Вьетнаме на един мост четыре с половиной тысячи бомб сбросили и все равно не разбили. Тем более что наш мост особенно вредный; единственный каменный бык посреди реки, от него к берегам железные рельсы положены, на рельсах доски — если даже попадет бомба, то доски прошьет насквозь и всё.

Назавтра так и случилось: опять посылаю пару за парой, вечером доложили, что попадания есть, а толку нету. К генералу даже не пошел: без меня расскажут, что и как, стыдно лишний раз на глаза показываться.

Утром третьего дня иду сначала в пехоту. «Взрывчатка есть?» «Есть, — отвечают, — два мешка, да зачем вам?» «А бикфордов шнур?» — «И шнур есть, но вам-то зачем?» — «Трех саперов дадите?» — «Дадим, а для чего?» Пожалуйста, говорю, лишнего не спрашивайте, я к вам еще зайду.

Генерал-лейтенант на меня уже и не смотрит. «Когда мост взорвешь?» — бурчит сердито. Сегодня, отвечаю, взорву Занимаюсь им лично. Ну, он немножко порассуждал о моей личности, но я и без этого был на нервном взводе. Бомбить никого не посылаю, приказываю вертолетам ждать, бегу в пехоту. Там связываем два мешка взрывчатки веревкой, прилаживаем бикфордов шнур, грузим все это в машину, садимся с саперами, мчим к вертолетам, перегружаемся, летим. Попутно еще прикрепляем к мешкам веревку подлиннее, вяжем на ней узлы, чтобы в руках не скользила.

Четверку вертолетов пускаю вперед и, пока они по берегам работают, подкрадываюсь вдоль русла и над мостом зависаю. Двое бойцов меня за ноги держат, я из вертолетной двери мешки выталкиваю. Вытолкнул, а веревка как заскользит! Еле удержал. Вот, пожалуйста на пальце шрам, можете посмотреть. Но это еще полбеды: хуже, что в конце концов веревка оборвалась и мешки наши грохнулись. Упали удачно, на мост, прямо около быка, но ведь бикфордов-то шнур мы поджечь не успели!

Летчики ситуацию поняли, кричат, из кабины;