Предлагаю Шаповалову поговорить в Кабуле с кем нужно: пойдут навстречу, разрешат коротенький отпуск.

— Да я верю, что разрешат, спасибо. Только сам не соглашусь: мало нас здесь, каждый на счету… Домой вернетесь — приветы передавайте.

— Кому?

— А всем, кого встретите. Пусть иногда про нас вспоминают.

Отчего-то неловко сознаваться, но врать тоже не хочется: те немногие недели, которые провел среди наших солдат и офицеров в Афганистане, вспоминаются сегодня как самые счастливые в жизни. Возможно, это не совсем точное слово — счастливые. Надо бы сказать: насыщенные, памятные, волнующие… Нет, не надо. Все-таки счастливые. Для чего мужчины живут на земле? Для чего и в мирные дни армейские люди денно и нощно учатся воевать? Разве может быть солдат счастлив покоем, когда где-то тяжело друзьям? В Афганистане на все эти такие обычные на первый взгляд и такие непростые на самом деле вопросы дает ответы сама жизнь.

Отлично понимаю, что испытания, выпадающие журналисту, несравнимы с испытаниями, выпадающими бойцам. И все же есть у меня еще одно счастье — причастность, пусть косвенная, к нашим воинам-интернационалистам, к «афганцам», как они сами себя называют.

В январе 1980 года мы разминулись с Леонидом Хабаровым всего на час-полтора. Московские слухи о нем оказались преувеличенными.

Хабарова в Афганистане знали многие: «Рыжебородый такой капитан, он на Перевале сидит…» Перевал тоже знали многие, да и как не знать эту высокогорную седловину на важнейшей дороге Кабул — Ширхан с многокилометровыми тоннелями и галереями! Ее и охранял вместе с афганскими подразделениями батальон Хабарова. Снег, холод, ветер, разреженный воздух… Однажды я встретил машину, которая везла на Перевал хлеб, передал Хабарову через командира взвода обеспечения прапорщика Валерия Бауэра московские приветы. Хотелось и самому на Перевал, но были какие-то неотложные дела, а потом подвернулся самолет в далекий труднодоступный район.

Когда через полгода свиделись в Москве, правая рука Хабарова была упрятана в какую-то немыслимую железную конструкцию. Беда случилась уже после Перевала, когда батальон выдвигался по ущелью и его обстреляли душманы. Первая пуля, попавшая в Хабарова, была разрывной, вторая — обычной, обе ударили в одну руку, раздробили кость.

Больше года провел в госпиталях Леонид, перенес десять сложнейших операций. Ему предлагали инвалидность — отказался, предлагали спокойную штабную работу — отказался. Сейчас Хабаров — командир части, заочно учится в академии имени М. В. Фрунзе. Мы встреча: емся, когда он приезжает в Москву на экзамены или на сборы, любим вспоминать, как торопился посланный им с гор за мной бронетранспортер, пока я, такой-сякой, смывался на самолете…

Недавно прочитал в одной из центральных газет письмо-наставление школьникам к новому учебному году, подписанное «Гвардии майор В. Манюта». Так это же Володя Манюта, тоже десантник, с которым встречался в первые афганские дни и разминулся через год: он уехал сдавать экзамены в военную академию, а я приехал в его батальон, в ту долину, где навечно попрощался с Гладковым… О Федоре Борисовиче Гладкове, о последних часах его героической жизни и в меру возможного рассказал в главе «Долина испытаний». Не упомянул там его родословную: он внук известного советского писателя Федора Гладкова, сын фронтовика, капитана 1 ранга в отставке Бориса Федоровича Гладкова, встретившего Великую Отечественную войну командиром торпедного катера на Черном море. У отца — восемнадцать боевых наград за мужество в борьбе с фашизмом, у сына — два ордена за мужество в выполнении интернационального долга.

С Борисом Федоровичем мы встретились позже, в Москве, долго и откровенно говорили о солдатских судьбах, о великой цене, которой достигается мир в этом непростом мире, о памяти. Священна память героев прошлого, но не должны оставаться безвестными и подвиги их сыновей.

И снова встречи, снова воспоминания…

В коридорах ГУК — Главного управления кадров Министерства обороны — столкнулся с Женей Скобелевым. Солидный, представительный, с повой звездой на погонах. Да полно, с ним ли накручивали десятки горных километров в боевой разведывательной машине, множество раз взлетали на вертолете в тревожное афганское небо, до рассвета говорили о семьях, о друзьях, о любви?..

На учениях «Запад-81» в заболоченном белорусском лесу случайно выехал к лагерю мотострелков. За офицерской палаткой, приладив на столбике зеркальце, брился мощный, красивый, голый по пояс парень. Ба, да ведь тоже старый знакомый: орденоносец старший лейтенант Виктор Ананьев, был замполитом разведроты на севере Афганистана. Виктор отлично отработал на учениях, и в политотделе прославленной Рогачевской дивизии его успех прокомментировали весьма коротко: «Так ведь «афганец»!»

А совсем уже недавно ездил в учебный центр Военной академии имени Фрунзе, где в офицерской гостинице каждый год собираются на традиционную встречу слушатели академии, служившие в Афганистане.

Был воскресный, хороший солнечный день. С первого этажа гостиницы доносился перестук бильярдных шаров, на кухне чадила пережаренная и уже отправленная в мусорное ведро картошка, мы отсиживали за столом, напоминавшим по богатству сервировки студенческий. Конечно, были рады вновь увидеть друг друга или познакомиться, если ни там, за южной границей, ни здесь, на Родине, пока еще не встречались. И, конечно, грустили, потому что не все дорогие друзья собрались за нашим столом.

В одну из таких грустных, тихих минут уединились в дальнем углу с Александром Цыгановым — ныне заместителем командира полка, слушателем-заочником академии, а в начальные афганские дни командовавшим парашютно-десантным батальоном — одним советским подразделением, прибывшим в ДРА для выполнения интернационального долга. В Афганистане мы мельком встретились, даже куда-то вместе выезжали, но не запомнили друг друга в лицо, и теперь с некоторым удивлением восстанавливали в памяти, как пересекались на афганской земле наши дорожки, а мы-то думали, что знакомы лишь опосредствованно, через общих друзей. Стали перечислять общих, и на одном имени я споткнулся, вздрогнул:

— Саша, а ведь он говорил, что ты…

— А я, как видишь, цел и невредим. Хотя и сам еще не всегда в это верю.

Тем временем снова загремел магнитофон, и мы с Александром вышли на улицу — договорить, проветриться. Обогнули здание гостиницы, увидели бредущую по аккуратной зеленой травке корову с теленочком.

— Мой маршрут, — с усмешкой сказал Цыганов.

— Когда проложил?

— После госпиталя…

О Цыганове хочется говорить подробно и много. Он из тех людей, кто своими руками делает и свою собственную жизнь, и нашу общую историю. Человек действия. Но действие само по себе не всесильно. Еще нужна любовь — к жизни, к родной стране, к людям. Обязательно нужна любовь.