По пути к лифту Торкель кивнул женщине за стойкой рецепции. Уже в лифте, вставив карточку-ключ в считывающее устройство, он поколебался, а потом нажал на кнопку с четверкой. У него самого был номер 302, на четвертом этаже жила Урсула. Из закамуфлированных колонок доносилось пение Rolling Stones. Торкель помнил эту группу как самое крутое из того, что слушал в молодости. Теперь их музыку играют в лифте. Дверцы раскрылись, но Торкель не двинулся с места. Может, не стоит? Он ведь не знал, продолжает ли она на него злиться, правда, предполагал, что да. Поступи она с ним так, как он с ней, он бы непременно продолжал злиться. Впрочем, лучше прояснить ситуацию. Торкель дошел по коридору до номера 410 и постучал. Прошло несколько секунд, прежде чем Урсула открыла. Ее совершенно нейтральное выражение лица ясно показало Торкелю, как она относится к его визиту.

— Извини, если помешал. — Торкель приложил максимум усилий к тому, чтобы по голосу было незаметно, как он нервничает. Оказавшись с ней лицом к лицу, он осознал, насколько ему не хочется с ней ссориться. — Я просто хотел проверить, как у тебя настроение.

— А ты как думаешь?

Как он и опасался. По-прежнему злится. Впрочем, для Торкеля никогда не представляло трудности попросить прощения, если он совершил ошибку.

— Прости, я должен был рассказать тебе, что собираюсь взять Себастиана в группу.

— Нет, ты вообще не должен был его брать.

На мгновение Торкель почувствовал раздражение. Теперь она проявляет излишнее упрямство — он ведь попросил прощения. Признал, что плохо разрулил ситуацию, но он все-таки начальник. Ему приходится принимать подобные решения и брать в группу тех людей, которых он считает наиболее полезными для расследования. Даже если это одобряется не всеми. Надо подходить к этому профессионально. Однако Торкель быстро решил не облекать такие мысли в слова. Ему не хотелось еще больше усложнять отношения с Урсулой, кроме того, он был по-прежнему не уверен, что присутствие Себастиана действительно пойдет на пользу расследованию. Торкель чувствовал, что ему требуется не только объяснить свои действия Урсуле, но и определиться самому. Почему он утром в ресторане не ответил Себастиану отказом? Он посмотрел на Урсулу почти умоляющим взглядом:

— Послушай, мне действительно надо с тобой поговорить. Можно я войду?

— Нет.

Урсула не открыла дверь пошире. Напротив, она еще больше прикрыла ее, словно ожидала, что он попытается вломиться к ней. Из комнаты донеслись три коротких, три длинных, три коротких сигнала. СОС — звонок мобильного телефона Урсулы.

— Это Микаэль. Я жду его звонка.

— О’кей. — Торкель понял, что разговор окончен. — Передавай привет.

— Ты сможешь сделать это сам, он завтра приедет.

Урсула закрыла дверь. Торкель постоял несколько секунд, пытаясь переварить услышанное. Микаэль не приезжал во время расследования с… да Торкель вообще не мог такого припомнить. Он был не в силах толком обдумывать, что это означает. Тяжелым шагом он направился обратно к лестнице, чтобы спуститься к собственному номеру. За последние сутки его жизнь значительно усложнилась.

А чего он, собственно, ожидал?

Он ведь снова впустил в нее Себастиана Бергмана.

Себастиан проснулся на диване лежа на спине. Должно быть, он задремал. Телевизор работал, правда, негромко. Шли новости. Правая рука была так сильно сжата в кулак, что болела до самого локтя. Снова прикрыв глаза, Себастиан стал осторожно распрямлять затекшие пальцы. За это время поднялся ветер. Стал все сильнее завывать в трубе вплоть до самого камина, но для едва пробудившегося Себастиана этот звук сливался со сном, от которого он только что очнулся.

Гул.

Мощь.

Нечеловеческая сила стены воды.

Он держал дочку. Держал крепко. Посреди всех криков, всех кричащих. Вода. Вздымающийся песок. Сила. Единственное, что он действительно помнил посреди этого безумия, — он крепко держал ее. Даже видел их руки вместе. Такое, естественно, невозможно, но нет, он действительно видел руки — ее и его. Был по-прежнему способен их видеть. Ее маленькую, с колечком, обхваченную его правой рукой. Он держал ее крепче, чем когда-либо вообще что-нибудь держал. Не было времени думать ни о чем, но он все же знает, что думал. Об одном, самом важном на свете — ему ни за что нельзя выпускать ее из рук.

Так он думал.

Одна-единственная мысль.

Ни за что, ни за что нельзя выпускать.

Но выпустил.

Дочка выскользнула.

Внезапно ее руки в его руке не оказалось. Вероятно, что-то поднялось с водными массами и ударило ее. Ударило его? Или ее маленькое тельце в чем-то застряло? Или застряло его тело? Он не знал. Знал только, что, когда весь в синяках, обессиленный, в шоковом состоянии очнулся в нескольких сотнях метров от того, что раньше представляло собой пляж, ее там не было.