Спрашиваешь его о чем-нибудь интересном – кажется, проще всего: ответь, не береди загадками душу человека. Так нет! Никита будет тебя мытарить, водить вокруг да около и как бы нарочно, когда ты сгораешь от нетерпения, начнет рассказывать совсем другое, чего ты и не ждешь.

Примерно так случилось и сейчас.

Увлекая меня из колонны демонстрантов к дому окружного отдела Государственного политического управления, Коломеец всю дорогу молчал. На все мои вопросы он отвечал одной фразой: «Потерпи малость!»

Зажимая в руках синенькие листочки пропусков, мы взбегаем наверх. Видно по всему, что Коломеец бывал здесь раньше: он взбирается по лестнице смело и решительно. Я следую за ним. Вот и площадка верхнего этажа.

Никита уверенно входит в полутемный коридор и останавливается у дубовой двери. Он громко стучится в нее.

– Войдите! – доносится из-за двери.

Плотные, тяжелые шторы на окнах. Два застекленных шкафа. Третий – большой несгораемый шкаф притаился в углу. Полузадернутая занавесочкой карта с флажками прибита в простенке. Под этой картой, по-видимому изображающей линию границы, в тени настольной лампы сидит уполномоченный погранотряда Вукович – тот самый высокий блондин-пограничник, который долго бродил возле штаба ЧОНа вместе с Полевым после тревожной ночи, когда Бобырь упустил бандита, пробравшегося на крышу.

– Вот только что парень вернулся из Харькова. Говорит, что видел Печерицу в Жмеринке, – с места в карьер рассказывает Никита уполномоченному.

– Около Жмеринки, – поправляю я.

– Интересно! – говорит Вукович и приглашает: – Садитесь, пожалуйста, товарищи. Я вас слушаю.

…Почти все уже рассказано.

– Так как же все-таки называлась станция, где вы последний раз видели Печерицу? – спрашивает Вукович.

– Я спал, когда он слез.

– Это я понимаю, но когда последний раз вы видели Печерицу? – спрашивает Вукович.

– После Дунаевец… Нет, нет… Там была первая проверка билетов.

– А где была вторая? Ну вот, когда этот, в стеганке, читал литер?

– Не знаю… Поезд шел, и меня разбудили.

– Минуточку! – И Вукович заглядывает в блокнот. – Вы сказали, что Печерица спрашивал, была ли уже ревизия?

– Спрашивал.

– Где это было – в поле или на станции?

– Поезд остановился… По-моему, на станции.

– Ну вот, какая это была станция? Что было написано на стене вокзала?

– Ей-богу, не помню… Если б знал… Я ведь первый раз ехал по железной дороге…

– Может, Деражня?

– Нет… Кажется, нет…

– Черный Остров?

– Нет… нет…

– Котюжаны?

– Нет.

– На перроне светло было?

– Ага.

– А свет какой?

– Обычный. Ну, так себе, не очень ясный.

– Погодите, – Вукович морщится, – не то спрашиваю. Электричество или керосиновое освещение? А может, свечи?

– Зеленоватый такой свет из фонаря – с круглым стеклом фонарь, горелка внутри и на шнурке на столб подымается. Ну, помните, у нас на Почтовке были в кофейне Шипулинского вот такие же самые лампы…

– Газово-калильные?

– Вот-вот! Они самые.

– А вокзал не на бугре, случайно? Лестница каменная, а перрон весь в выбоинах, да? Если, скажем, дождь сильный – лужи будут? Правда?

– Кажется, что этот самый. Бежать от вагона далеко нужно.

– И ты помнишь наверное, что Печерица здесь не слез, а поехал дальше? – неожиданно переходя на «ты», с большим интересом спрашивает Вукович.

– Ну как же! Когда контролер проверку делал и литер его читал, это было позже, после этой станции, и он на полке еще спал.

– Наверное спал?

– Факт, спал. Хотя… может, прикидывался, кто его знает. Одно помню: видел его ясно.

– Ну, а потом ты сам заснул и видишь – Жмеринка?

– Ага.

– А Печерицы нет?

– Ага.

– Это точно?

– Точно.

– Счастливый ты, парень! Легко отделался. С такими попутчиками да еще в пустом вагоне можно заснуть навсегда! – как-то загадочно сказал Вукович и, опять заглядывая в блокнот, где он делал заметки, спросил: – А что тебе бросилось в глаза во внешности Печерицы?

– Ну, шинель какая-то ободранная… Раньше я его никогда в этой шинели не видел.

– А еще?

– Ах да! Усов не было.

– Совсем не было?

– Ни капельки. Все сбрито…

– Ну, товарищ Коломеец, – сказал торжествующе Вукович, – значит, это его усы мы нашли в бумажнике у выхода из окрнаробраза. Я говорил, что эти волосы принадлежат Печерице, а уполномоченный Дженджуристый возражал. «Никогда, говорит, этот гусь не расстанется со своими усами. Это, мол, традиция националистов – пышные казацкие усы. Он скорее бороду себе отрежет!» Что значит человек привык к штампам! Да любой враг на месте Печерицы, если бы ему на ноги стали так наступать, со всеми традициями бы распрощался. Своя шкура дороже! – И, обращаясь уже ко мне, Вукович продолжал: – Значит, ты правду говоришь, Манджура?