Может быть, тех, внутри, и обуревали подобные мысли. Но свет фар быстро набирал силу, вскоре чёрный, грязный, мокрый бок танка заблестел под лучами прожекторов. Да, если б начали стрельбу, уже бы горели. Старый, как погибший смертью героя «девяностый», немецкий «Леопард». Один бы выстрел из грозно поднятой пушки… Миг — и на пригорке напротив оврага показался приземистый, рычащий мотором грозный силуэт, от которого к танку тянулись два световых столба. Стало светло, как днём — но днём Забарьерья. Непривычные к такому свету мутанты наверняка бы ослепли, но и Ярцеффу с Мэтхеном, привыкшим к вечному полумраку, пришлось несладко. Хорошо, под яркими лучами бронестёкла потемнели, будто их основательно закоптили. И стало совсем хорошо.

Следом на пригорке показалось ещё четыре броневика, к счастью, они щупали «Брэдли» не трассерами, а прожекторами. И всё-таки было неуютно, Мэтхен чувствовал себя попавшимся с поличным воришкой: казалось, вот сейчас полицейский громкоговоритель потребует сдать оружие и предупредит, что «у вас есть право хранить молчание», или что сейчас положено говорить при задержании? В прошлой жизни с правоохранителями Мэтхен не сталкивался — ни в качестве обвиняемого или потерпевшего, ни даже как свидетель. Потому и представление о том, что должно воспоследовать, были почерпнуты преимущественно из книг и фильмов.

Наконец, машины приглушили свет фар. Из мрака вынырнули четверо здоровяков — Мэтхен не сразу сообразил, что комплекция у них, совсем как у него, и только «скафандры» прибавляют каждому сантиметров по двадцать роста. Вот вооружение — подкачало. Вежливо опущенные стволами к земле американские штурмовые винтовки, среди которых непонятным образом затесался «Калашников» одной из последних модификаций. Всё ясно: «скафандры»-то относительно новые, середины прошлого века — списанное старьё с армейских складов. А оружие вообще из частных коллекций. Наверное, в высоких штабах решили, что сгодятся и эти раритеты.

Видя такое добродушие (а главное, оценивая шансы бронемашины под прицелом стольких стволов), последовал примеру чужаков и Ярцефф, а, глядя на него, и Мэтхен. Только мотор продолжал реветь, делая нормальный разговор невозможным.

— Лейтенант Ловмяньски, вахмистр Жемайтис, — представился капитан Ярцефф с изумившей Мэтхена наглостью. Говорил он, разумеется, по-английски. Английские слова напомнили о доме — не о давно развалившейся, добитой бомбой или снарядом хижине, а о настоящем доме в шотландском Эдинбурге. — Двадцать второй сводный добровольческий батальон. Выполняем челночное патрулирование местности на предмет просочившихся мутантов. Предъявите документы.

«Да у них техники больше, чем у нас снарядов, — щурясь на слепящие огни прожекторов, думал Мэтхен. — И — такой апломб, будто это они в окружении!»

— Старший вахмистр Штильманн, — откозырял ночной визитёр. Разумеется, никакую заветную корочку не достал. Встроенный в «скафандр» компьютер выдал коротую шифрограмму, а на встроенном экране внутри шлема спроецировалось изображение «ксивы». Удобная замена архаичных военных билетов. Имя, воинское звание, должность, краткий послужной список, личные идентификационные номера. Если надо, можно в доли секунды пробить по базе, узнать, всё ли верно — и повязать самозванца прямо здесь же. Это в двадцатом веке вояки из какого-нибудь «Бранденбурга» могли надеть чужую форму, подделать удостоверение в государственных типографиях — и гулять по расположению противника, как у себя дома. В двадцать втором веке все наивные уловки не значат ничего. То есть не значили бы, если бы пробивать по базе было не лень.

Ярцефф не колебался — послал ответный импульс, сообщающий данные прежнего хозяина «скафандра». Ну же… Сейчас всё решится…

— Расслабься, парень, — умиротворённо произнёс Ярцефф, шагнув навстречу. Ствол он демонстративно закинул за плечо, демонстрируя мирные намерения. — Человек я, как и ты. Только вот шлем снимать не буду, неохота лысым стать. Лучше скажи, где мы находимся. А то мы тут потерялись маленько. Блин, по навигатору до базы шесть километров, а мы уж все двадцать проехали!

— Что так? — А успокоился Штильманн, отметил Мэтхен. Небрежно заброшенная за плечо винтовка — лучшая демонстрация мирных намерений.

— Да вот… Чистили мы Касплю, так там тварь борзая попалась, шесть лап у неё — складные, по три сустава, прикинь. А скачет не хуже коня, да прячется в развалинах ловко. У него уж кровища хлещет, а мчится, даже темп не сбавляет. В общем, пока из пушки гада завалили, далеко от посёлка ушли. Смотрим, а вокруг — никого, и зданий тоже, одно болото, и тьма, как у мутанта в заднице. И навигатор факовый забарахлил. Ничего не видим, ничего не знаем, где наши, где мутанты — вообще не понять. Слышь, вахмистр, мы куда хоть заехали? Далеко до Каспли отсюда?

— Ха, да вы к самому Смоленску забрели! — усмехнулся чужак. Хорошо хоть, не сплюнул, но сплюнуть в «скафандре» сложновато. — Километров тридцать вам к северу идти, парни!

— Ясно. Слышь, а Наттер как поживает? Да пили мы с ним… на гражданке… Он и убедил меня пойти в эту дыру. Говорит, демократию надо защитить…

— Нет его теперь, — зло буркнул военный, и Ярцефф едва сдержал злобную усмешку. — Как вошли на завод, так и попали в западню. Лупили по ним изо всех щелей… Кто ж знал, что у выродков гранатомёты…