Услышав всё, что нужно, Пак отошёл к мастерившим волокуши беженцам. Если в отряде Крысятника собрались уже пустившие врагу кровь бойцы, тут нашлось место мирняку — бабам, ребятишкам, старикам, вовсе калекам, тем, кому бабка-мутация не оставила шанса стать бойцами. Работать им было тяжело: хорошо, если нормальные руки и головы, а то ведь у кого клешни, у кого ласты, у кого копыта и просто непонятные культяпки, какими и камень не удержишь. А были ещё слепые, глухие, дебильные… Когда видишь посельчан каждый день, всего этого не осознаёшь. Но там, где собирается много незнакомых… Особенно если видел и обычных людей, таких одинаковых, стройных, соразмерных, с руками, которыми запросто можно взять что угодно… «Что же это с нами сделалось такое? — горько думал Пак, осматривая это сборище. — Или нет, не так: КТО это с нами сделал?»

Но народ — работал. У кого были нормальные пальцы, вязали узлы, прилаживали ремни, клешнястые, хрипя от натуги, перекусывали металлопластиковую леску, порой просто перетирали её об острые стороны своих хваталок. Кто с когтями — упорно ковыряли доски, пока не появлялись глубокие борозды. По этим бороздам волокуши связывали лесками, либо, если надо было отпилить кусок, по таким бороздам доски переламывали. Получалось неряшливо, но, когда нет пил, а топоров раз, два и обчёлся, и так сойдёт. Некоторые работали ногами — мутация наградила их длинными, гибкими пальцами на ногах, жаль только, в сапогах их приходилось поджимать, и от ходьбы они страшно болели. Увы, без сапог тоже не походишь, пальцы ног, даром что загрубели и окрепли, всё же уязвимее ороговелых пяток. Зато делать ими что-то полезное — самое то. А у одной беглянки было семь рук — так она одновременно мастерила сразу три волокуши…

В подземных тоннелях, где давным-давно не осталось ни одной лампочки, и свет давали лишь трофейные фонарики, день и ночь кипела работа. Пак не дал спокойно сидеть никому, для каждого находилось дело, и обязательно — нужное, да такое, какое никто больше не сделает. Просто заорать: «В атаку!» — и бросить на врага итак жаждущих мести лю… мутантов. То есть, конечно, на самом деле не просто, но куда труднее убедить их кропотливо и тщательно мастерить волокуши. А уж где он достал металлопластиковые лески, способные удержать слона, ремни, какие можно накинуть на плечи и тянуть, доски и даже гвозди (вот молотков не обнаружилось, забивать пришлось камнями и ржавыми железяками) — знали только разведчики Крысятника. Они тоже не бездельничали, а опасности подвергались куда чаще. К счастью, и необозримые поля городских руин знали лучше, чем завоеватели.

А на спешно созданных складах контингента то и дело всплывали пропажи: то доски для заборов, то металлопластиковая леска, то кабели малого сечения или инструменты. Порой пропадали и интенданты, проводившие ревизию запасов.

Крысятник осторожно высунулся из развалин, огляделся. Так, вроде спокойно, в этот час по шоссе редко кто мотается. Особенно теперь, когда восточный ветер нагнал смога, а радиоактивный дождь разошёлся не в шутку. Только проклятые остальным миром жители Подкуполья, да и они не просто так, а по заданию, рискуют здоровьем в промозглом мраке.

— Тихо, кажись, — разглядывая шоссе, произнёс Крысятник. Даже сейчас, посреди бесконечных развалин, растрескавшееся и покрытое слизью, широкое шоссе впечатляло. Только в одном месте покрытие провалилось вместе с подземным переходом, образовав неглубокий, метра два глубиной, заплывший грязью ров. Забарьерцев, разумеется, он не остановил: через него уже перекинули металлопластиковый, обманчиво-хрупкий временный мост. Вроде и совсем тонкие, хрупкие на вид опоры — кажется, соплёй перешибёшь, — а уверенно держат хоть танк, хоть наливник с горючим, хоть многотонный самосвал с грудой обломков и щебня. В общем, всякое старьё. Действительно современная техника ни в каких дорогах не нуждалась.

— Осторожнее, не топочите, как слоны, — шипел Крысятник. — Проклятье, едет кто-то… Всем сидеть тихо!

Крысятник не ошибся, двинувшись именно сюда. Были ещё два подземных перехода, дальше к северу — но один тоже обвалился, и грейдеры забарьерцев уже заполнили провал обломками домов. А второй ещё держался — изнутри откачали воду, а потом, чтобы не обвалились под тяжёлой техникой старые тюбинги, залили пенобетоном. Здесь, похоже, решили сделать мостки… Ну, нашим лучше.

Сначала в ночном мраке полыхнули два световых столба. Грохот нарастал постепенно, ехало что-то большое, гусеничное, и Крысятнику вовсе не хотелось выяснять, есть ли там обозревающие окрестности пеленгаторы, и способны ли они засечь отряд на обочине. Зато, похоже, экипажу и в голову не приходило выяснять, что ПОД ними. Одна за другой, по мосту прокатывались массивные туши чужих машин, раз за разом чередовались свет и тьма. Наконец, всё стихло, и благословенная темнота воцарилась надолго. Крысятник толкнул локтем сидящего рядом нескладного долговязого парня с длинными трёхпалыми руками (как раз стрелять, а вот играть на пианино бы уже не получилось — впрочем, и не было в Подкуполье такой ерунды).

— Подъём, Лошак, — едва слышно прошептал Крысятник. — Выбираемся…

Бывший парк Северного речного вокзала — нынче дикое переплетение перекорёженных, уродливо изломанных, чёрных, колючих не то высоких кустов, не то низких деревьев, сразу и не определишь. Лишь едва заметная тропа, с которой не сойти при всём желании, осталась от некогда широкой аллеи. Безлистые ветки смыкаются над головой, с них капают мутная влага и слизь, через пять минут пути по живому лабиринту кажется, что все искупались в ваксе. Но в темноте что чистый, что грязный, без разницы.

Попадая на открытые участки тела, дождь из сажи и какой-то маслянистой дряни, что сыпался вместо дождя, щипал кожу. Таких участков старались не оставлять: на пятнадцатый день оккупации каждый знал, что такое инфракрасные датчики. В первые-то дни много народу гибло…

От самого здания остались лишь унылые руины. Первым завалился высоченный шпиль, затем стали проваливаться в себя верхние этажи, а там и до подножия дошёл процесс энтропии. Что поделаешь, зданию больше двухсот лет, из них две трети — без ремонта.